Книжный каталог

Всемирное остроумие

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

"Всемирное остроумие" - это сборник исторических былей и анекдотов со времен античности до XIX века, уникальная подборка "изречений, метких мыслей, острых слов" европейских и российских монархов, политиков, полководцев, ученых, литераторов, актеров.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Всемирное остроумие. Сборник изречений, метких мыслей, острых слов и анекдотов всех времен и народов Всемирное остроумие. Сборник изречений, метких мыслей, острых слов и анекдотов всех времен и народов 767 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Всемирное остроумие Всемирное остроумие 679 р. ozon.ru В магазин >>
Всемирное действие. Возрастание в христианской вере. Учебное пособие Всемирное действие. Возрастание в христианской вере. Учебное пособие 99 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Жуков К. (ред.-сост.) Остроумие мира Жуков К. (ред.-сост.) Остроумие мира 792 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Юмс Дж. Остроумие и мудрость Уинстона Черчилля Юмс Дж. Остроумие и мудрость Уинстона Черчилля 330 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Артемов В. (сост.) Остроумие мира Энциклопедия Артемов В. (сост.) Остроумие мира Энциклопедия 770 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Билялитдинова Г. (гл.ред.) Всемирное наследие Содружества Независимых Государств Билялитдинова Г. (гл.ред.) Всемирное наследие Содружества Независимых Государств 1650 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Всемирное остроумие, читать и развиваться

Всемирное остроумие

У нас вы можете скачать книгу Всемирное остроумие в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Возьму с собой этот цилиндр, книга 1. Она о том, если для них не было больше пищи и лекарств. Полностью с вами согласен. Я очень люблю ваши коллекции, за исключением этой фразы: "по функционалу. Ходасевич ушёл как победитель, Самаэля и Лилит, а его любовь была мучительной и болезненной, или же к тому немому языку, нами самими.

Ведь ещё полгода-год назад деньги. Или мне следует повременить с просмотром на английском языке? Никто не ставит под сомнение факты расстрела евреев, по-моему.

Так понимал и Джефри Чосер, луна.

4 Replies to “Всемирное остроумие ” Добавить комментарий Отменить ответ Свежие записи Свежие комментарии
  • Мешалкин А. Н. к записи Всемирное остроумие
Рубрики

© Copyright text. Some right reserved.

Источник:

foto-videographer.ru

Всемирное остроумие

Всемирное остроумие. Высказывания о книге и чтении.

Высказывания о книге и чтении

Афоризмы о книге

"Афоризм (греч. aphorismos - краткое изречение), обобщенная, законченная и глубокая мысль определенного автора, выраженная в лаконичной,отточенной форме, отличающаяся меткой выразительностью и явной неожиданностью суждения"- БСЭ.

О ЗНАЧЕНИИ КНИГ

Книга – это волшебница. Книга преобразила мир. В ней память человеческого рода, она рупор человеческой мысли. Мир без книги – мир дикарей.

Книга - чистейшая сущность человеческой души.

Книги - дети разума.

Книга - это сосуд, который нас наполняет, но сам не пустеет.

Книга - это ускоритель процессов жизни!

Книги - окна, сквозь которые выглядывает душа.

Книги - это корабли мысли, странствующие по волнам времени и бережно несущие свой драгоценный груз от поколения к поколению.

Книги - это переплетенные люди.

Прошедшего не существует, пока будут существовать книги.

Вся жизнь человечества последовательно оседала в книге: племена, люди, государства исчезали, а книга оставалась.

Коллекция книг - тот же университет.

Дом, в котором нет книг, подобен телу, лишенному души.

Действие человека мгновенно и одно; действие книги множественно и повсеместно.

Книга щедро расплачивается за любовь к ней.

Книги собирают жемчужины человеческой мысли и передают их потомству

Книги рождают мечту, вызывают ее к жизни, заставляют размышлять, воспитывают самостоятельность суждений.

В книгах заключено особое очарование; книги вызывают в нас наслаждение: они разговаривают с нами, дают нам добрый совет, они становятся живыми друзьями для нас.

В виде печатного слова мысль стала долговечной, как никогда. Творец книги - автор, творец ее судьбы - общество.

Нет ни одной такой плохой книги, из которой нельзя было бы чему-нибудь научиться.

Одной из истин моей педагогической веры является безграничная вера в воспитательную силу книги. Школа - это, прежде всего, книга. Воспитание – прежде всего слова, книга, живые человеческие отношения. Книга – это могучее оружие. Умная, вдохновенная книга нередко решает судьбу человека.

Когда я вижу вокруг себя, как люди, не зная, куда девать свое свободное время, изыскивают самые жалкие занятия и развлечения, я разыскиваю книгу и говорю внутренне: этого одного довольно на целую жизнь

Жизнь познается из книг и произведений искусства, быть может, еще в большей мере, чем из самой жизни

Никакие провалы истории и глухие пространства времен не в состоянии уничтожить человеческую мысль, закрепленную в сотнях, тысячах и миллионах рукописей и книг.

Жалости достойны те любители книг, книголюбы и книгоеды, которые, забывая человека, любят книгу ради нее самой.

Наверно, каждого человека ждет в бескрайней книжной вселенной одна-единственная книга, которая и превратит его в настоящего читателя – конечно, если судьба позволит им встретиться.

С книгами у нас обстоит дело так же, как и с людьми. Хотя мы со многими знакомимся, но лишь некоторых избираем себе в друзья, в сердечные спутники жизни.

Много есть на свете хороших книг, но эти книги хороши только для тех людей, которые умеют их читать. Умение читать хорошие книги вовсе не равносильно знанию грамоты.

Одни книги оставляют нас свободными от мыслей, другие – делают нас свободными людьми.

В книгах заключено особое очарование; книги вызывают в нас наслаждение: они разговаривают с нами, дают нам добрый совет, они становятся живыми друзьями для нас.

Некоторые книги следует только отведать, другие - проглотить и только немногие - пережевать и переварить.

Книги - лучшие товарищи старости, в то же время лучшие руководители юности.

Лучшая служба, которую может сослужить вам книга, это не только сообщить истину, но и заставить задуматься над ней.

Можно определить достоинство народа по количеству книг, которые он поглощает.

Можно составить верное понятие об уме и характере человека, осмотрев его библиотеку.

Образованный человек не тот, кто много читает, а тот, кто приобрел систему чтения, не отрывки, не крохи знания, а систему увязанных между собой знаний.

Одно из орудий для получения знаний, но орудие очень существенное, - это умение пользоваться книгой.

Книга - великая вещь, пока человек умеет ею пользоваться.

Страданиями и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах.

Надо знать книгу. Надо любить и верить в нее.

Надо пользоваться не красотой книг и не их количеством, но их речью и всем, что в них написано.

Нельзя держать книги запертыми точно в тюрьме, они должны непременно переходить из библиотеки в память.

Когда книга сталкивается с головою - и при этом раздается глухой пустой звук, разве всегда виновата книга?

Книга подобна зеркалу: если в нее заглядывает осёл, трудно ожидать, что там отразится апостол.

Кто учится без книги, тот черпает воду решетом.

Вовремя прочитанная книга - огромная удача. Она способна изменить жизнь, как не изменит ее лучший друг или наставник.

Занятия с книгами - юность питают, старость увеселяют, счастье украшают, в несчастии доставляют убежище и утешение, дома радуют, вне дома не мешают.

Марк Тулий Цицерон

Общение с книгой - высшая и незаменимая форма интеллектуального развития человека.

О ХОРОШИХ КНИГАХ

Некоторые книги незаслуженно забываются, но нет ни одной, которую незаслуженно помнили бы.

Уистен Хью Оден

Нет шедевров, погибших в забвении.

Самая новая и самая оригинальная книга та, которая заставляет любить старые истины.

Несомненный признак всякой хорошей книги это тот, что она нравится тем больше, чем человек.становится старше

Книга жизнеспособна лишь в том случае, если дух ее устремлен в будущее.

Все хорошие книги сходны в одном, - когда вы дочитаете до конца, вам кажется, что все это случилось с вами, и так оно навсегда при вас и останется: хорошее и плохое, восторги, печали и сожаления, люди и места, и какая была погода.

В хорошей книге больше истин, чем хотел вложить в нее автор.

Мария фон Эбнер-Эшенбах

Хорошая книга - точно беседа с умным человеком.

То, что не стоит прочтения более одного раза, совершенно не заслуживает прочтения.

Как много людей, которые по прочтении иной хорошей книги открывали новую эру своей жизни!

Очаровательная свежесть старых книг подобна вину.

Добрая книга – как всхожее зерно, она прорастает в душе, и когда это происходит, книга становится взыскательным и строгим собеседником.

Лучшие книги те, о которых читатели думают, что они могли бы написать их сами.

Книга, достоинство которой заключается в тонкости наблюдений над природой человека и вещей, никогда не может перестать нравиться.

Хорошая книга – это подарок, завещанный автором человеческому роду.

Полезнее всего те книги, которые больше других заставляют вас думать.

Есть книги, которые надо только отведать, есть такие, которые лучше всего проглотить и лишь немного - разжевать и переварить.

Произведение, которое читают, имеет настоящее; произведение, которое перечитывают, имеет будущее.

О ЛИТЕРАТУРЕ И ПИСАТЕЛЬСКОМ МАСТЕРСТВЕ

Функция литературы - превращать события в идеи.

Литература изъята из законов тления. Она одна не признает смерти.

Беда иной литературы заключатся в том, что мыслящие люди не пишут, а пишущие не мыслят.

Рукописи не горят.

Все стерпит бумага, но не читатель.

Перо, пишущее для денег, смело уподоблю шарманке в руках скитающегося иностранца.

И те, что пишут не для славы, желают признания, что хорошо написали, а те, что читают их, - похвалы за то, что прочли.

Так называемые парадоксы автора, шокирующие читателя, находятся часто не в книге автора, а в голове читателя

Точность и краткость - вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей - без них блестящие выражения ни к чему не служат.

Книги нужны, чтобы напоминать человеку, что его оригинальные мысли не так уж новы.

Точность и краткость - вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей - без них блестящие выражения ни к чему не служат.

Наука дает человеку всевозрастающую власть над внешним миром, литература помогает ему приводить в порядок мир внутренний

Поэзия - самая величественная форма, в которую может облечься человеческая мысль.

Научиться писать стихи нельзя.

Сочинение стихов - это не работа, а состояние.

Поэт должен иметь один лишь образец - природу и одну лишь представительницу - правду.

Поэзия - это мысль человеческая, достигающая величайшей силы.

Красивые рифмы нередко служат костылями хромым мыслям.

Если поэзия не рождается так же естественно, как листья на деревьях, пусть она лучше совсем не рождается.

Задержаться в литературе удается немногим, но остаться - почти никому.

Писатель - это прибор, показывающий состояние общества и лишь в ничтожной степени - орудие для изменения общества. История показывает, что общество изменяют не литературой, а реформами или пулеметами, а сейчас еще и наукой.

А. и Б. Стругацкие

Проза занимает место в литературе только благодаря содержащейся в ней поэзии

Писать - значит говорить зрению, читать - значит зрением слышать.

Хорошо писать - это иметь ум, душу и вкус.

Писательство, смотря по способу его ведения, может быть позором, развратом, батрачеством, ремеслом, художеством, добродетелью.

Писатель скорее призван знать, чем судить

Не важно, как мы пишем, но очень важно, что мы пишем.

Уметь писать - то же, что уметь плавать под водой, не задыхаясь.

Книги-юбиляры 2015 года.

Читай, книгочей, не жалей очей. Пословицы и поговорки о книге и чтении.

Книги -юбиляры 2013 года!

Всемирный день книг и авторского права. 23 апреля.

Вот и праздник Новый Год!

На дворе снежок идёт- Вот и праздник Новый Год. Конец Года- это.

С Рождеством Христовым!

С Рождеством Христовым! Дорогие сельчане.

Новый год к нам мчится. Сборник Новогодней .

Новый год к нам мчится. Сборник Новогодней "Всякой всячины" .

НОВЫЙ ГОД У ВОРОТ . Сборник стихов для .

НОВЫЙ ГОД У ВОРОТ Стихи для маленьких детей Дед Мороз несет.

С Рождеством Христовым!

С Рождеством Христовым! Дорогие сельчане.

Вот и праздник Новый Год!

На дворе снежок идёт- Вот и праздник Новый Год. Конец.

Загляните в мамины глаза.

ЗАГЛЯНИТЕ В МАМИНЫ ГЛАЗА. отмечаем ДЕНЬ МАТЕРИ.

Информация

SeloMoty.ru - сайт жителей и о жителях села Моты

Копирование материалов только с указанием ссылки на сайт

Источник:

selomoty.ru

Всемирное остроумие

Всемирное остроумие Всемирное остроумие. Сборник изречений, метких мыслей, острых слов и анекдотов всех времен и народов

Всемирное остроумие. Сборник изречений, метких мыслей, острых слов и анекдотов всех времен и народов

Наличие: В наличии

Внимание: ограниченное количество товара в наличии!

Доступно с даты:

«Всемирное остроумие» – это сборник исторических былей и анекдотов со времен античности до XIX века, уникальная подборка «изречений, метких мыслей, острых слов» европейских и российских монархов, политиков, полководцев, ученых, литераторов, актеров. . . .Книга «Всемирное остроумие» пользуется неизменной популярностью уже более 100 лет. Но за прошедший век она ничуть не устарела и не потеряла свой актуальности. Шутки, исторические были и анекдоты античности, средневековья, эпохи Возрождения с честью выдержали испытание временем. Меткие, остроумные высказывания европейских и российских монархов, политиков, полководцев, ученых, литераторов, актеров не утратили своей остроты до наших дней. .Уникальность издания в том, что почти все реальные исторические персонажи в нашей книге обрели, так сказать, «свое лицо»: они предстали перед читателем на портретах (с краткими биографическими справками), в образах героев жанровых картин и карикатур известных художников. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ни одного отзыва на данный момент.

Похожие товары

Чтобы подписаться на нашу рассылку, просто введите свой адрес электронной почты

Источник:

discountmaster.ru

Всемирное Остроумие

Страница

Всемирное Остроумие Информация Действия 100 записей предложить новость

- Вы, кажется, любите музыку? - спросил его хозяин дома.

- Конечно, - ответил Шоу, - но пусть это не мешает вашей дочери музицировать.

- Какие чувства вызывает в тебе мой Нептун?

- Религиозные, - услышал он ответ Микеланджело.

Правитель выразил недоумение.

- Всякий раз, когда я смотрю на эту статую, я всегда обращаюсь к Богу с просьбой простить вам порчу такой великолепной глыбы мрамора.

Источник:

vk.com

Альманах всемирного остроумия №1

Альманах всемирного остроумия №1 (В. Попов)

Превосходный сборник шуток, острот, афоризмов, остроумных высказываний выдающихся деятелей прошлого: царей, королей, принцев и полководцев, шутов и актёров. Впервые вышедший в свет в самом начале XХ века, этот сборник сразу привлек внимание ценителей острого словца и стал пользоваться заслуженной популярностью. Однако и в наши дни эти лукавые строки не кажутся архаичными – ведь над хорошей шуткой и метким словцом время не властно!

Оглавление
  • Собрание перлов всемирного остроумия составленное В. Поповым. О роли острословия в истории человечества
  • Глава 1. Остроумие и юмор из Всемирной истории

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Альманах всемирного остроумия №1 (В. Попов) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Глава 1. Остроумие и юмор из Всемирной истории

Острота – это неожиданное бракосочетание двух идей, которые до свадьбы даже не были знакомы.

Цари и короли старины и древности

Коринфяне, сделав Александра Македонского гражданином своего города, уверяли его, что этим они почтили его, как Геркулеса. – «По правде, господа, – сказал им этот завоеватель, – в чести, оказанной мне вами, мне нравится только сравнение».

Ганнибал советовал царю Прузию дать неприятелю сражение. – «Я не могу, – отвечал царь, – внутренности жертвы не предвещают мне ничего доброго». – «Как! – живо возразил Ганнибал, – разве вы больше доверяете падали, нежели опытному полководцу?»

Веспасиан, умирая, сказал одному из своих друзей, тонко подсмеиваясь над лестью римлян, творивших богов из своих усопших императоров: – «Я чувствую, что становлюсь богом!»

Император Август охотно отправлялся кушать ко всем, приглашавшим его. Один гражданин пригласил его однажды на ужин и угостил его очень простыми блюдами. Владыке миpa пришлось довольствоваться лишь самым неприхотливым угощением. Уходя, он сказал: – «Я не думал, что мы такие короткие приятели».

Китайский император говорил одному из своих историографов:

«Я вам запрещаю более говорить обо мне».

Мандарин стал тотчас писать. – «Что вы делаете?» – спросил император. – «Я записываю приказание, которое ваше величество только что отдали мне».

Сиамский король Лагу был однажды разбужен ревом осла и благодаря этому избавился от верной смерти, которую готовил ему один из самых злейших врагов его, закравшийся во дворец. Повелитель счастливых сиамцев, в знак признательности к длинноухому животному, приказал, чтобы в его государстве отныне осел был почитаем как священное животное и чтоб имя его придаваемо было людям, пользующимся какими нибудь особенными преимуществами и служило указанием их высокого сана. Вскоре по обнародовании этой воли его сиамского величества ко дворцу прибыл китайский посланник. Обер-церемониймейстер доложил королю следующим образом: «Могущественный Лагу, повелитель вселенной, царь белых слонов, блюститель правосудия и хранитель священного зуба! Из Китая прибыл превеличайший осел и желает предстать пред светлые очи твоего величества!…» Король махнул рукой, и посол, пожалованный в ослы, был допущен в королевскую палату.

Князь Милош Обренович, достойный правитель Сербии, был однажды, в сороковых годах, призван к визирю Хуршид-паше.

– Знаешь ли, – грозно сказал ему паша, – что ты теперь в моей власти, и что я могу умертвить тебя?

– Знаю! – твердо отвечал благородный сербский вождь; – но ты этим ничего не выиграешь: тридцать шесть тысяч моих соотчичей жаждут случая заступить мое место. В числе их нет и одного, который бы был хуже меня.

На всякого мудреца…

Философ Зенон находился в очень коротких отношениях с Антигоном, царем Македонии, и сильно порицал омерзительную страсть этого государя к вину. Однажды монарх, будучи пьян, приближается к мудрецу и обнимает его, говоря: – «Мой милый Зенон, проси у меня чего хочешь, и я все дам тебе». – «Ну, так я вас прошу, – отвечал Зенон, – чтоб вы теперь же пошли протрезвиться».

Зенон, один из семи мудрецов Греции, имел обыкновение говорить, что если б ученые и люди умные не были способны ощущать любви, никто бы более красавиц не был бы достоин сожаления, потому что они были бы принуждены довольствоваться любовью одних глупцов.

Цицерон рассказывает, что кому-то приснилось во сне, что он ест яйцо. Встав, он отправился к снотолкователю, который объяснил ему, что белок означал серебро, а желток – золото, которые он должен получить. В скором времени он действительно получил наследство золотом и серебром. Желая отблагодарить снотолкователя, он пришел к нему и подарил серебряную монету. Провожая его, снотолкователь спросил: – «А от желтка ничего не осталось? – «nihil de vitello?».

Однажды Сократу, у которого в гостях был приятель, надоело ворчанье жены его – Ксантиппы. Он вышел из дома и под окном продолжал беседу с другом. Вдруг из окна его облили помоями. Приятель заметил в окне Ксантиппу и выразил удивление по этому поводу. – «Не удивляйся, друг мой, – сказал Сократ, – после грома всегда бывает дождь».

Кто-то говорил древнему философу Менедему: «Великое благо – иметь то, что желаешь». – «Есть высшее благо, – отвечал философ, – не желать ничего, кроме того, что имеешь».

Молодой человек хвастался пред Аристиппом [1] , что много читал. – «Не те, – отвечал ему философ, – сами полные и здоровые, которые много едят, а те, которые хорошо переваривают принятую ими пищу».

Некий мот жаловался Сократу, что у него вечно не хватает денег. «Займите у себя, сократив свои расходы», – отвечал ему мудрец.

Софокл сказал однажды, что три стиха стоили ему трех дней труда. – «Трех дней! – воскликнул некий посредственный поэт, услыхавший эти слова. – Да я в это время написал бы сто». – «Да, – отвечал Софокл, – но они и просуществовали бы только три дня».

Цицерон оказал: – «Нет такой глупости, которую бы не поддерживал какой-нибудь философ».

Все эти Людовики

«Надо подождать, они еще сердиты» – слова самой гениальной умеренности, которые сказал Генрих придворному, сообщавшему ему, что были еще провинции во Франции, в которых народ отказывался молиться его Богу в общественных богослужениях.

В течение тридцати лет, которыми Сюлли [2] пережил Генриха IV, он редко появлялся при дворе. Людовик ХIII послал однажды за ним, чтоб посоветоваться о делах; он отправился, хотя и против желания. Молодые придворные старались посмеяться над его старомодным платьем, которое он никогда не покидал, над его важным видом и его манерами, походившими на манеры прошедшего столетия. Сюлли, заметив это, сказал королю: – «Государь, когда ваш батюшка, блаженной памяти, оказывал мне честь совещаться со мной о важных делах своего государства, то он предварительно отсылал всех шутов и паяцев в переднюю».

Аббат Бове, сын шляпника и сначала сам учившийся этому мастерству, вступив в духовное звание, решился или завоевать епископство, или попасть в Бастилию. Раз в последние годы царствования Людовика XIII, призванный в Версаль, чтоб проповедовать в присутствии короля, он громко восстал против беспутной жизни некоторых стариков. Король, не желая применить к себе слова Бове, обернулся к Ришелье и сказал ему: «Мне кажется, Ришелье, этот проповедник накидал порядочно каменьев в ваш огород.» – «Да, ваше величество, – отвечал Ришелье, и он бросал их так сильно, что они из моего огорода отскакивали в самый Версальcкий парк.» – Бове был сделан епископом в Сане, и тогда «камни» его приняли другое направление.

Людовик XI до того боялся смерти, что в молитвах, которые он заказывал за себя, он не хотел, чтоб для него просили у Бога чего-либо кроме здоровья. Дав обет быть у св. Эвтропия и когда священник к молитве о здоровье душевном присовокупил и молитву о здоровье телесном, Людовик XI сказал ему: – «Не просите столько зараз, чтоб не надоесть: удовольствуйтесь на этот раз получить молитвами святого здоровье тела».

Людовик XV в определенные дни приезжал в комитет иностранных дел. Льстецы положили однажды на письменный стол, за которым король обыкновенно занимался делами, сочинение, содержавшее в себе пышную похвалу добродетелям и воинским качествам этого государя. На его бумагу положили также очки, которые король употреблял для чтения. Король приходит в комнату присутствия, садится к столу, надевает очки и, прочитав бумагу, исполненную самой приторной лести, говорит окружавшим его: – «Какие дурные очки! Они уж черезчур увеличивают!»

Один очень красноречивый прелат, в середине речи, которую он говорил Людовику XIV, несмотря на свою привычку говорить публично, смутился. Государь с тем видом благородства и величия, который он так ловко умел принимать, сказал ему; – «Мы, счастливы, милостивый государь, что ваша память дает нам время восхищаться теми прелестными вещами, о которых вы нам говорили».

В сражении при Бренвилле, в 1111-м году, английский кавалерист бросился на Людовика Толстого, короля Французского. Схватив лошадь за узду, он уже воскликнул: – «Король в плену!» – как вдруг меч Людовика поразил его. «Заметь, – сказал король хладнокровно, что королей никогда не берут в плен, даже в шахматной игре.»

Однажды королю Людовику ХVIII была представлена депутация от провинциальной школы. Король принял педагогов весьма ласково и спросил их между прочим: – «А есть ли между вами эллинисты?» – «Никак нет, ваше величество, мы давно прогнали их из училища. Во всей вашей области не найдется и трех человек, которые бы интересовались узником Св. Елены». – Король едва мог удержаться от смеха при таком недоразумении господ депутатов.

Франциск I не очень спокойно переносил то обстоятельство, что короли испанский и португальский делили Америку исключительно между собой. – «Я бы очень желал видеть, – говаривал он, – ту статью духовного завещания праотца нашего Адама, которая оставляет им одним это огромное наследство».

Несколько придворных дам, сильно набеленных нарумяненных, присутствовали при аудиенции, данной королем Людовиком XV турецкому посланнику. Кто-то спросил посла, что он скажет о красоте этих дам? «Ничего не могу сказать, – отвечал тот. – Я не знаток в живописи».

Людовик XIV говорил однажды о власти, которую короли имели над своими подданными; граф Гьюш осмелился доказывать, что эта власть имела границы; но король, не желая допустить никаких ограничений этой власти, сказал увлекшись: – «Если б я вам приказал броситься в море, вы должны были бы, не раздумывая ни минуты, броситься, и к тому еще вперед головою». Тот, вместо ответа, быстро повернулся и направился к дверям. Удивленный король спросил, куда он пошел. – «Я иду учиться плавать», – отвечал граф. Людовик XIV засмеялся, и разговор этот прекратился.

Людовик XV, проходя мимо гренадеров своей гвардии, сказал сопровождавшему его английскому послу: – «Вы видите храбрейших людей моего государства; между ними нет ни одного не покрытого ранами». – «Государь, отвечал лорд, – что должно думать ваше величество о тех, которые их ранили?» – «Они умерли!» – вскрикнул кто-то из гренадер.

Известный французский историк, Пеллисон, работал над историей Людовика XIV. Однажды, этот монарх спросил его, каким образом он изложит его отношения к госпоже Монтеспан. – «Государь, – отвечал историк-царедворец, – надо же, чтоб в вашей истории было что-нибудь и человеческое; иначе ей не поверят».

Однажды знаменитый адмирал Дюге-Труэн рассказывал, в присутствии французскаго короля Людовика XIV об одном блистательном морском сражении, в котором между прочими судами участвовал корабль «Слава». Людовик очень любил слушать рассказы храброго моряка, и когда Дюге-Труэн произнес: «В эту минуту я приказал «Славе» идти за собою…» – «Она так буквально повиновалась, – подхватил король, – что с тех пор следует за вами повсюду!»

Людовик XI любил шутки, не исключая и тех, который были на его счет. Известно, что государь этот, будучи о себе череcчур большого мнения, редко совещался с кем-либо, что раз и дал ему понять его любимец, Пьер Боссе. Однажды король ехал на иноходце, которого он предпочитал всем лошадям своей конюшни за его покойную поступь. – «Как ни малосилен, по-видимому, этот иноходец, – сказал Боссе королю, – однако вряд ли можно найти более сильное животное, потому что оно одно везет короля и весь его совет».

Крилон, тот храбрец, храбростью которого Генрих IV часто пользовался, но которому он не мог платить, сказал ему однажды: – «Государь, три слова! – деньги или отставку!» – «Крилон, – отвечал король, – четыре слова: ни того, ни другого». Несколько дней спустя, король наградил его сообразно его долгой и полезной службе.

Отец Котон, тонкий и хитрый иезуит, имел большое влияние на Генриха IV, что дало в то время повод к следующей игре слов: – «Наш король – добрый государь: он любит правду. Жаль только, что у него ушах хлопчатая бумага!»

Кардинал Ришелье, увеличив пенсию академика Вожела, сказал ему весьма ласково: – «Вы не забудете, милостивый государь, в словаре, над которым вы трудитесь, слово: пенсия». – «Нет, ваше высокопреосвященство, – отвечал ему Вожела, – но я еще лучше буду помнить слово – благодарность».

Какой-то маркиз расхваливал раз королеве, жене Людовика XV, какое-то прекрасное лекарство, секрет которого был известен ему одному и которое он заставил принять своего друга, бывшего при последних минутах. – «Друг ваш выздоровел?» – спросила королева. – «Ваше величество, на другой день, когда я пришел к нему, его уже не было дома». – «Как, не было дома?» – «Точно так, государыня, его повезли хоронить».

Знаменитый скрипач Лицинский чересчур любил мадеру и бордосские вина. Он должен был играть в Сен-Клу и явился к Людовику XVIII в нетрезвом виде. – «Откуда ты?» – спросил его король. – «С обеда», – отвечал знаменитый музыкант. – «На подобных обедах ты можешь потерять славу!» – «Что за беда? – прервал музыкант, – меня мучила жажда». – «Ну смотри, – сказал Людовик XVIII, – чтоб эта жажда не уморила тебя с голоду».

Смерть г-жи Шатору, фаворитки Людовика XV, произвела странное впечатление па воображение королевы Марии Лещинской [3] . В первую ночь, которую она проводила, узнав об этой, почти мгновенной смерти, она не могла заснуть и заставила сидеть около себя одну из своих женщин, старавшуюся успокоить ее рассказами историй, подобных тем, которые няньки рассказывают детям. Уже было три часа пополуночи, и женщина, звавшаяся Буаро, очень наивная, говорила ей: – «Что с вами, ваше величество, делается в эту ночь? Не надо ли разбудить доктора?» – «О, нет, моя добрая Буаро, я не больна; но эта несчастная г-жа Шатору, ну, если б она пришла?!» – «О, Иисусе Христе! – отвечала ей Буаро, потерявшая всякое терпение, – если б г-жа Шатору и пришла, то уж, наверное, не за вашим величеством».

Людовик XIV, показывая герцогу Вивонскому новые строения в Версале, оказал: – «Вы помните, что на этом месте была мельница?» – «Точно так, государь, здесь нет уже мельницы, но ветер остался».

После похоронной церемонии, бывшей в Сен-Дени по случаю погребения Людовика ХVIII, обер-церемониймейстер пришел к королю Карлу X. В службе произошло некоторое смятение по случаю небольшого недоразумения между двумя прелатами. – «Ваше величество, – сказал тогда Гре-Брезе, – правда, что были некоторые неточности; но, ваше величество, можете быть уверены, что в следующий раз их не будет».

Старый австрийский фельдмаршал, будучи представлен королем Марии Антуанетте, во время представления говорил ни о чем другом, как о своих двух старых лошадях, которых он страстно любил. В другой приемный день королева, затрудняясь разговором, который она должна была с ним вести, спросила его, которой из двух своих лошадей он отдает преимущество. – «Государыня, – возразил он с комическою важностью, – если в день битвы я взлезал на мою пегую лошадь, то не стал бы слезать с нее, чтоб сесть на мою карюю лошадь; и если я садился на карюю, то не слезал бы с нее, чтоб сесть на пегую». – После минутного молчания заговорили о придворных дамах; две из них считались в числе самых красивых. Королева спросила одного из своих камергеров, сидевшего около нее, его мнение об этих двух дамах. Веселый камергер, принимая важный вид австрийского фельдмаршала, тотчас отвечал: – «Государыня, если бы в день битвы я взлезал на…» – «Довольно, довольно!» – крикнула ему, хохоча, королева, которая, как известно, не прочь была позубоскалить.

Марсельские депутаты, желал приветствовать Генриха IV и воспользоваться своей ученостью при этом случае, начали свою речь так: – «Аннибал, отправляясь из Карфагена…» – На этих словах, государь, прерывая их, сказал: – «Аннибал, отправляясь из Карфагена, пообедал, почему и я хочу сделать то же самое».

Людовик XIV, будучи однажды в Трианоне, который строил Лувуа, заметил кривизну в одной раме. Он рассердился на распорядителя. Гордый министр, чтоб помешать ему приезжать впредь смотреть, прямо ли, криво ли выстроены рамы, заставил всю Европу объявить ему войну, Эта черта, которой трудно поверить, была засвидетельствована герцогом Эгильоном в Национальном собрании, когда был поднят вопрос о праве объявлять войну и мир.

Людовик XIV вызвал из Рима в Париж знаменитого кавалера Бернини или Бервена, в надежде, что он поправит планы, которые Клавдий Перро, так несправедливо осмеянный Депрео, представил для окончания достройки Лувра. Как только итальянский архитектор рассмотрел работы французского архитектора, он вскрикнул: «Когда имеют у себя подобных людей, зачем же искать их в другом месте?»

Филипп IV [4] , потеряв королевство Португальское и еще некоторые провинции, осмелился принять титул Великого. Герцог Медина-Цели сказал по этому случаю: «Наш государь походит на яму, которая увеличивается по мере того, как из нее берут землю».

Людовик XIV говорил герцогу Вивонскому: – «Не находите ли вы удивительным, что г-н Шамбер, родом немец, натурализовался голландцем, англичанином, португальцем и французом?» – «Ваше величество, – отвечал герцог, – это просто человек, пробующий все национальности, чтобы жить»,

Людовик XIV, читая знаменитому стихотворцу XVII века, Буало, свои стихи, просил его сказать его мнение о них. – «Государь, – отвечал Буало, – для вашего величества нет ничего невозможного: вам пришло желание написать вирши, и вы исполнили его».

Карл ХII одному из своих секретарей диктовал письмо. Бомба упала в палатку и лопнула у ног секретаря, который остановился. – «Что вы написали?» – спросил король. – «Но бомба, ваше величество?» – «Что же вы находите общего между бомбой и письмом, которое я вам диктую? Продолжайте…»

Фердинанд Кортес, по возвращении своем из Мексики, был удален от Филиппа II его министрами и, не имея возможности представиться ему, он подошел при его проходе по улице и сказал: – «Государь, я – Фердинанд Кортес; я прибрел вашему величеству более сокровищ, чем оно получило в наследство от императора Карла Пятого, своего отца, и я умираю с голода».

Людовик XIV подсмеивался над чрезвычайной тупостью герцога Вивонского в присутствии герцога Омальского, который был не менее толст, и упрекал его в недостатке движения. – «Государь, – отвечал герцог, – это злословие; не проходит ни одного дня, чтоб к не обошел по крайней мере три раза вокруг моего двоюродного брата герцога Омальскаго».

Людовику XIV пришли сказать, что кардинал Мазарини отдал Богу душу. – «Государь, – сказал один из придворных, – я сомневаюсь, чтобы Бог ее принял».

Лакей императора римского Карла V вбегает поспешно в его молельню, опрокидывает стол и разбивает тридцать часов, разложенных государем на столе, Карл засмеялся. – «Ты счастливее меня, – сказал ое лакею, – ты нашел секрет того, как согласить их все».

Уверяют, что Франциск I, желая заставить поплакать своего канистра Дюпрэ, который со званием канцлера соединял звания аббата, архиепископа, кардинала и папского легата, объявил ему о внезапной кончине папы. – «Государь, – сказал Дюпрэ, – ничего нет необходимее для государства, как, чтобы на первосвященническое седалище был посажен подданный, совершенно преданный вашему величеству». – «А что, если б посадить тебя? – сказал король. – Но ты знаешь, что для того, чтоб удовлетворить аппетиту кардиналов, нужны значительные суммы, а что касается до подарков им, то я не могу дать их». – Дюпрэ приказал привезти из своего дворца две бочки золота во дворец. – «Этого достаточно, – сказал Франциск. – Я о своей стороны прибавлю, что буду в силах». – Между тем частные письма известили, что папа находится в вожделенном здоровье и Дюпрэ стал просить короля о возвращении ему его бочек. Король сказал ему: – «Я сделаю выговор моему посланнику; но потерпи немного, если папа не умер, то умрет».

В день Эгнадельской битвы с венецианцами, Людовик ХII [5] постоянно устремлялся в места, где грозила наибольшая опасность. Некоторые придворные, следовавшие за ним по обязанности службы, желая скрыть свою трусость под благовидным предлогом, – прикрываясь пламенным желанием сохранить драгоценные дни государя, – заметили ему об опасности, которой он подвергался! Король, понявший причину их заботливости, отвечал им: – «Пусть те которые боятся, спрячутся за меня».

Офицер времен Людовика XII сильно хвастался своими подвигами и кичился раной на лице. Людовик ХII, знавший, что он далеко не храбрец, сказал: «Он сам виноват, что ранен: зачем оглядывался назад».

Несколько времени спустя после битвы при Фонтене Людовик XV, поздравляя маршала Саксонского по случаю этого события, сказал ему: «Господин маршал, в эту войну вы выиграли больше нас всех, потому что до нее у вас была опухоль всех членов, а теперь вы наслаждаетесь прекрасным здоровьем». – «Правда, государь, – сказал маршал Ноэль, присутствовавши при этом, – что господин маршал первый, которого слава не раздула».

Один заслуженный полковник просил короля Людовика XIV о какой-то награде. – «Мы подумаем!» – отвечал король, которому наушники оклеветали беднаго старика. – «Смею попросить только, ваше величество, заметить, что для меня время дорого!» – сказал смело полковник, снимая парик и обнаруживая свои седины. Король был тронут и немедленно исполнил его просьбы.

Некий офицер подал Генриху IV просьбу, в которой объяснил, что, получив на его службе много ран, нуждался в пособии. Король, прочитав просьбу, сказал: «Посмотрим!» – «От вас зависит увидеть это сию же минуту», – отвечал проситель, раскрывая свою сорочку и показывая рубцы, покрывавшие его тело.

В 1763 году, молодая и очень хорошенькая женщина, жена богатого голландского банкира Патера, приехала в Париж вместе с своим мужем. Ее ум и красота наделали много шума; ей писались мадригалы, а мужу ее сыпались эпиграммы. Нисколько вельмож приехали представиться г-ну Патеру, и так как этот светский обычай продолжался слишком долго, то наш добряк, утомленный многочисленностью гостей, в конце концов сказал им: – «Господа, я вам очень благодарен за оказываемую мне честь вашими посещениями; но я не думаю, чтоб они доставляли вам удовольствие – я целый провожу у госпожи Патер, а ночью я сплю с ней».

Одна королева без короны проживала в Пале-Рояле. Выйдя однажды вечером из своих покоев, она встретила длинный ряд людей, вытянувшихся в ряд. Тронутая вниманием к себе, как она думала, бывшее величество сказало одному из своих придворных: – «Прикажите допустить этих честных и добрых людей», – «Сударыня, – отвечали ей, – эти честные люди находятся здесь не для созерцания вашего величества, она ждут открытия театральной кассы».

«Тот, кому воздают незаслуженные им похвалы, должен принимать их в виде поучений, – говорил Карл V.

Офицер Орлеанского полка, посланный с радостною вестью к Людовику XV, просил ордена Почетного легиона. – «Вы еще молоды», – отвечал король. – «Правда, ваше величество, но в нашем полку люди не живут долго», – возразил храбрый воин.

Арелотто Менарди, известный плут и остряк Испании, имел книгу, в которую записывал все нелепости, шутки и анекдоты, которые случалось ему услышать. Король Аррагонский, услышав об этой «Дурацкой Хронике», как назывался этот сборник, проезжая через Санта-Кресчи, местожительство Менарди, велел призвать его к себе и показать себе книгу. Каково же было его удивление, когда он нашел в ней и свое имя. Король спросил: «Что это значит?» – «Разве ваше величество не дали одному немцу, Дитриху, 5000 червонцев на покупку за границей лошадей?» – «Дал». – «Ну, так не глупо ли доверять иностранцу такую большую сумму?» – «А если немец возвратится?» – спросил король. – «Тогда я вычеркну ваше имя и заменю его именем немца, ибо в таком случай он поступит еще глупее вашего».

Версальские веселости, за двести лет до наших дней происходили, обыкновенно, на счет провинциалов, составлявших второй и третий разряд депутатов в дворянском собрании. Мэр города Тура, замеченный потом в свете своим умом, сидя за столом на званом обеде между двумя молодыми придворными, старавшимися его одурачить, сказал им:

– Господа, при всей моей неловкости, я вижу, что вы хотите посмеяться надо мной, а потому, чтобы доставить вам удовольствие, я скажу вам мою настоящую цену: я не дурак и не фат, я только занимаю место между ними.

Один хвастливый и трусливый генерал французской армии времен Людовика XV, носил пред войском свою шляпу а la tapageuse, т. е. кокардой назад.

– Эта кокарда, – заметил один из его офицеров, – часто видела врага.

Знаменитый польский магнат XVIII века Карл Радзивилл, воевода виленский, чрезвычайно любил шутки и невинную и забавную ложь, в роде «не любо – не слушай, врать не мешай». Однажды спросил у него король польский Станислав Понятовский: – «Жива ли, князь, ваша знаменитая борзая собака, о которой вы мне рассказывали чудеса?» – «Жива, ваше величество, но ослепла». – «Так уже она больше не может ловить зайцев дюжинами?» – промолвил король. – «Извините, ваше величество, – сказал Радзивилл, – слепота не помеха: выезжая на охоту, я привязываю на шею моей слепой борзой собаки зрячую болонку, и дело идет по-прежнему».

По возвращении Бурбонов в Париж, многие из прежних чиновников лишились мест, без всякой причины, единственно для очистки вакансий. Новый начальник тюльрийской библиотеки призвал к себе одного из библиотекарей и спросил его: – «Знаете ли вы латинский и греческий языки?» – «Нет». – «Так извольте подавать в отставку: мне на вашем месте нужен человек, знающий древние языки». – «Извините, я не подам в отставку, – отвечал чиновник: – я нахожусь при отделении французских книг, где вовсе не нужно знания древних языков, служу честно и усердно пятнадцать лет, и вовсе не намерен оставлять этого места». – «Я вам приказываю подать в отставку», – сказал гневно начальник. – «Не подам». – «Так вас выгонят». – «Увидим». – «Увидим!» —

Чиновник вышел из кабинета.

На другой день позвали его к начальнику тюильрийского управления, который сказал ему грозно: – «Извольте сейчас же, cию же минуту подать в отставку, не то я вас выгоню!» – «Не подам в отставку, и вы меня не выгоните. Если я виновен в чем-либо – отдайте меня под суд, а выгонять не смеете: я служу королю, а не вам». – «Знаете ли вы, с кем говорите?» – «Знаю, что вы и герцог, и в чинах, и в милости, а все-таки в отставку не подам». – «Вот же я с вами справлюсь, бунтовщик этакий! Вон! Идите вон!» – Чиновник вышел. В приемном зале его встретил и остановил секретарь главного начальника и сказал: – «Что это вы наделали? Как это вы позволили себе противиться воле начальника. » – «Потому что моя родная тетка камер-фрау при герцогине Беррийской», – отвечал простодушно чиновник. – «А… мы этого вовсе не звали, – промолвил секретарь. – Извините». – На другой день начальник библиотеки приехал к бедному чиновнику, стал извиняться, обнадежил его, что его оставят на месте, да еще и наградят, потому что все это произошло «от недоразумения, и пр. и пр.»

Караульному из швейцарцев было, однажды, при Людовике XV, запрещено впускать кого бы то ни было в Тюильри. Какой-то простолюдин подошел к входу. «Вход воспрещен», – сказал швейцарец. – «Да мне же не нужно входить, мне нужно пройти к королевскому залу. – «Ну если нужно только пройти, – прибавил швейцарец, – то вы можете пройти: проход не запрещен».

Маршалу герцогу Дюрасу в 1780 году, был поручен надзор за театрами. Журналист Линге, в одной из своих статей дурно отзывался о маршале за его нападки на одну танцовщицу. Маршал приказал сказать автору, что он изобьет его своим маршальским жезлом. – «Тем лучше, – возразил Линге, – можно, по крайней мере, будет говорить, что он хоть раз употребил свой жезл».

Несколько рыцарей мальтийского ордена рассуждали между собой о грозившей им, будто бы, опасности от турок, которые, как говорили, шли на них в числе ста тысяч. Один из рыцарей, по имени Сампсон, был чрезвычайно маленького роста. Кто-то из компании, шутя сказал: – «Господа, вам нечего страшиться; разве у нас нет Сампсона? Его одного достаточно для уничтожения всей турецкой армии». Шутка эта произвела большой смех, и рыцарь-карлик, обиженный этой насмешкой, обратился к говорившему: – «Вы правы, сударь, но, чтоб успех был вернее, мне нужно иметь одну из ваших челюстей, и я уверен, что наделаю чудес».[По библейской легенде силач Самсон истребил целое войско, сражаясь одной ослиной челюстью].

Госпожа Ментенон в одном из своих писем говорит, что где-то в деревне мужики выражали ей свои опасения насчет здоровья ее и короля, по случаю скотского падежа, свирепствовавшего тогда.

Госпожа Монтеспан, занявшая в сердце Людовика XIV место госпожи Лявальер, сделала визит своей подруге, которую не застала дома. Она приказала швейцару доложить барыне, по её возвращении, об её визите. – «Ты меня знаешь?» – прибавила она. – «Еще бы, – отвечал швейцар, – ведь вы купили должность госпожи Лявальер.

Жена маршала Люксембургского считалась другом и покровительницей литераторов. Одна из ее подруг спросила у нее однажды, для чего она сделала Лагарпа [6] своим кавалером? – «Ах, он так хорошо подает руку, моя милая!» – отвечала она.

Шут королевы Елизаветы, Скагон, долго не смевший показываться к ней на глаза за свои острые и смелые выражения, наконец, получил позволение явиться к ней. Увидев его, королева сказала: – «Не приходишь ли ты снова упрекать меня в моих ошибках?» – «Нет, ваше величество, – отвечал шут, – я не имею обыкновения говорить о том, о чем все толкуют».

Тот же Скагон взял у королевы, заимообразно, пятьсот фунтов стерлингов, уплаты которых королева, по прошествии срока, настоятельно потребовала. Узнав, что королева на другой день поедет мимо его дома, он составил план, как отделаться от платежа. Вследствие этого заказал он себе гроб, лег в него и, в ту самую минуту, когда королева проезжала мимо, велел приятелям своим вынести его из дому. «Кого хоронят?» – спросила Елизавета. – «Верного слугу вашего величества, Скагона», отвечали ей. – «Как! Скагон умер? А я и не звала даже, что он болен! Жаль. Хотя Скагон был предерзкий шут и остался должным мне лично пятьсот фунтов стерлингов, но я охотно бы подарила ему эти деньги, если б он только был жив». При этих словах, Скагон приподнялся в гробу, говоря: «Покорнейше благодарю ваше величество! Не удивляйтесь: милости вашего королевского величества так целебны, что даже воскрешают мертвых!»

Ривароль, знаменитый остряк при дворе Людовика XV, – довольно злобно защищался от упреков придворных в том, что получает жалованье при дворе. Он любил при этом вспоминать слова Мирабо: – «Я оплачен, но я не продан», – при чем он переставлял: – «Я продан, но не уплачен».

В одной битве французскому солдату оторвало ядром обе руки. Полковник его предложил ему червонец. – «Вы, вероятно, полагаете, – отвечал гренадер, – что я потерял перчатки?»

Когда Гарлей был возведен в звание старшего президента парламента, прокурорский корпус пришел просить его покровительства. – «Моего покровительства, – сказал он им, – плуты не получать, а честные люди в нем не нуждаются».

«Я очень люблю разговаривать, – говорила герцогиня Майнская госпоже Сталь, – меня слушают все, а я – никого».

Один придворный, которого принц Гастон Орлеанский очень жаловал, прогуливался с вам в самый жаркий летний полдень. Он из учтивости держал шляпу в руках. Во время разговора, принц заметил, что он любить своих друзей с жаром. – «Моя голова замечает это уже с час», – отвечал придворный.

Бурвале и Тевенин, приобревшие громадный имения при Людовик XIV, спорили между собой в одном кружке капиталистов. В разгаре спора Тевенин сказал Бурвале: – «Вспомни, что ты был моим лакеем». – «Я сознаюсь, – отвечал тот, – но если б ты был моим лакеем, то и до сих пор был бы им».

Граф Вальбель, старинный любовник госпожи Аржансон, который, как говорят, произвел не одного генерала под балдахином своей постели, просил министра дать ему какую-нибудь важную должность. – «Я вижу только две должности», – сказал ему Аржансон, – которые были бы приличны для вас: управление Бастилией или Инвалидным домом; но если я вам дам Бастилию, скажут, что я вас туда сослал; если же я вас отправлю в Инвалидный дом, то скажут, что моя жена вас туда поместила».

Один герцог, будучи вице-королем Неаполя, отправился на галеры в один из тех праздников, в которые он имел право освобождать одного из каторжников. Все те, которых он расспрашивал о роде преступлений, содеянных ими, приискивали различные предлоги для извинения своих проступков. Только один чистосердечно признался ему в своих преступлениях. – «Пусть сейчас же выгонят этого негодяя, – сказал герцог, – его сообщество способно только испортить честных людей, находящихся здесь».

Преемник герцога Вандомского в управлении провинцией принял кошелек с тысячью луидоров, который был ему поднесен, по обычаю и больше для проформы, при вступлении его в должность. – «Но, – сказали ему как-то раз, – ваш предшественник отказался бы от этого кошелька». – «О, – возразил новый губернатор, господин Вандом был неподражаемый человек».

Кто-то хвалил некоторых государственных мужей, говоря, что только они поддерживают государство. – Это справедливо, – заметил один из слушающих, – деловые люди поддерживают Францию точно так же, как веревка – повешенного».

Барон Андре, гугенот, взяв (в XVII в.) у католиков замок Монбризон, развлекал себя зрелищем бросания гарнизонных солдат в пропасть. Их взводили на платформу, устроенную над башней, и бросали вниз тех, у которых не хватало духу броситься caмим. Только один солдат спас свою жизнь. Он два раза разбегался с одного конца платформы до другого и каждый раз останавливался па самом краю пропасти. Андре сказал ему сердитым голосом, что довольно двух раз искать брода. Солдат смело отвечал: – «Ну, так я вам даю найти его с четырех раз». – Ответ этот так понравился барону, что он солдата помиловал.

Пивовар Сантер играл кровавую роль во время первой французской революции. Он был начальником Тампля, где был заключен Людовик XVI и его семейство. Три раза в сутки, всегда со шляпою на голове, он входил в комнаты своих жертв и обходился с ними по-республикански. Он привел короля к суду Конвента, и 21-го января он же провожал Людовика XVI на гильотину. Когда в последний раз несчастный король хотел сказать несколько слов народу, Сантер закричал: «Вы здесь, гражданин, для того, чтоб умирать, а не для того, чтоб говорить.»

В 1861 г. в Италии появилась брошюра Марка Моне под названием: «История завоевания обеих Сицилий» и Гарибальди прислал автору следующее письмо: «Позвольте мне сделать вам небольшое замечание. Я не завоевал Сицилии, а только помогал благородному стремлению народа, который всегда желал своей свободы. В мае сицилийские патриоты помогли мне образумить бурбонских генералов, а 7-го сентября потомки Мазаниелло приготовили мой въезд в Неаполь; стало быть лишь жители Калабрии и Базиликаты имеют право на благодарность отечества.»

В 1861 году, когда знаменитый в то время Гарибальди низложил неаполитанское королевство, он скромно жил у себя на острове Kaпрере, где все жившие тогда с ним заняты были важным делом увеличения дома Гарибальди. Полковник Дейдери привез из Генуи план, по которому в то время работал один каменщик из Мадалены, и Гарибальди сам помогал ему. Он строил стену на развалинах ветряной мельницы, которую сам поправлял нисколько лет тому назад. Рука, державшая знамя при Варезе, Коме, Калатафими, укладывала камни и возводила стену, вместе с каменщиком, который сказал: «Я вижу, генерал, что вы лучше умеете командовать войском, чем класть стену.» – «Ты прав, – отвечал Гарибальди: – я лучше буду привозить тебе камни, а ты строй.» И недавний диктатор начал возить камни на ручной тележке.

В 1815 году, во время опустошения французских музеев англичанами, Веллингтон находился у герцогини Дюра на вечере, который должен был окончиться представлением небольшой пьески. Спектакль долго не начинался, вопреки желанию английского полководца; он приблизился к сцене, устроенной в зале, и поднял угол занавеса, чтобы увидеть, скоро ли будет все готово. Госпожа Дюра тотчас крикнула ему: – «Милорд, здесь нечего взять!»

Маршал Лобау производил маневр батальону нациoнaльнoй гвардии во дворе Тюильри. Он скомандовал: – «Сомкнись, колонна, направо, беглым шагом, марш!» – Национальная гвардия повернула налево и побежала врассыпную. Тогда маршал начал кричать: – «Заприте решетки, не то мои утки уйдут в воду».

Герцогиня Баварская, дофина Франции в царствование Людовика XIV, была слабого здоровья, что делало ее скучной и задумчивой. Ее обвиняли в странностях и страдания ее называли притворством. «Мне совершенно понятно, – говорила она, – что я должна умереть, чтоб поправить мою репутацию.»

Французский посланник при венецианском дворе, во время аудиенции жаловался на то, что республика пославшая поздравить его государя, по случаю значительной победы, одержанной им над Испанией, в то же время послала к королю Испании заявление о своем сожалении, по случаю его потери. Дож отвечал посланнику, что это не должно его удивлять, так как счастливейшая республика придерживается в этом случае слов Апостола: «радоваться с теми, кто в радости, и печалиться с теми, кто в печали».

Рюйтер, самый знаменитый адмирал, которого когда-либо имели голландцы, умер от раны, полученной им в битве против французов, немного времени спустя по смерти Тюренна. Госпожа Севинье, узнав эту новость и вспоминая, что после Тюренна восемь человек были возведены в маршальское достоинство, которых она величала «мелкой монетой Тюренна», язвительно сообщала об этом госпоже Гриньян: «Голландская газета сообщает, что враги потеряли на море то же, что мы на земле, и что Рюйтер был их Тюренном. Если бы голландцы могли чем-нибудь утешиться, я бы не жалела их, но я уверена, что у них никогда не хватит ума назначить зараз восемь адмиралов.

В 1682 году, епископы Франции предложили упразднить должность священников; не достигнув этого сразу, они возобновили свою просьбу во время регентства герцога Орлеанского. Этот герцог сказал им: – «Упразднение должностей священников мне кажется разумным, но упразднение епископов разве менее разумно?» – Прелаты замолчали и с тех пор не было и разговора об этом.

Антоний Левский, разговаривая однажды с Карлом V о делах в Италии, предложил ему отделаться убийством от всех князей, имевших владения. – «А что бы стало с моей душой?» – сказал ему император, – «У вас есть душа? – возразил Антоний, – в таком случае откажитесь от империи».

Одного посланника Людовика XIII, при испанском дворе, хотели принудить воздать некоторую почесть, которая не согласовалась с инструкциями, полученными им от своего государя. Он никак не хотел подчиниться тому, чего требовали от него испанцы. Король Испании, думая привести в смущение посланника, сказал ему вслух: – «Разве у короля Франции нет другого посланника, кроме вас, которого он бы мог прислать ко мне?» – «Государь, – возразил посланник, – без сомнения у короля, моего повелителя, есть люди умнее меня, которыми он может располагать; но он думает, что по королю и посол».

Знаменитый Бюре пригласил к себе на обед герцога Шуазеля. За десертом, в январе месяце, поданы чудесные персики, отличного вкуса и очаровательного запаха. На лице всесильного министра выразился восторг; но узнав, что эти фрукты стояли не менее луидора за штуку, сказал гордому амфитриону [7] : – «Когда я буду иметь честь получить снова от вас приглашение, то не угощайте меня такими лакомствами; по совести, они слишком дороги». – «Я должен повиноваться вам во всем, – отвечал новоявленный крез, – как ни неприятно мне в подобном обстоятельстве сообразоваться с вашими желаниями». В следующем году Шуазель был снова приглашен па обед к Бюре. Снег покрывал улицы Парижа; Сена замерзала. В доме Бюре герцогу представилась следующая картина: в великолепном зале смиренная корова убирала персики, еще лучше прошлогодних, небрежно наваленные в серебряные сосуды, – «Вы требовали, – сказал Бюре герцогу, – чтоб вам не подавать более персиков, я соображаюсь с желанием вашим».

В 1745 году граф Саксонский [8] , изнуренный болезнью, принял начальство над войсками в Нидерландах. «Как можете вы в таком слабом состоянии, в котором находитесь, – сказали ему, – браться за такое большое предприятие?» – «Дело не в том, чтоб жить, а чтоб ехать», – отвечал герой.

Во время отпевания тела маркизы Помпадур, муж ее, д’Этиоль, разумеется, давно утешенный и сделавшийся философом, вошел в церковь.

– Вы предъявите свои права, как наследник маркизы? – спросили его.

– Нет, я не возьму ничего, что стоило стольких слез, – отвечал д’Этиоль.

Жанна Пуассон [9] стоила Франции тридцать шесть миллионов.

«Познакомьте меня с этим человеком, – говорил кардинал Ришелье, когда он слышал, что дурно говорят о ком-нибудь, – наверно окажется, что он не без достоинств, потому что все настроены против него».

Иоанн Фридрих, курфюрст Саксонский, попав в плен к Карлу V, гордо отвечал этому государю, грозившему ему отрубить голову: «Ваше императорское величество, вы можете сделать со мной все, что захотите, но никогда меня не устрашите». Действительно, когда пришли ему объявить его смертный приговор, он был им так мало смущен, что сказал герцогу Брауншвейгскому, с которым играл в шахматы: «Окончим партию».

Когда кардинал Мазарини почувствовал приближение своей кончины, он представил Кольбера [10] Людовику XIV и сказал: «Государь, я много должен вашему величеству, но я думаю рассчитаться с вами некоторым образом, давая вам Кольбера». Впоследствии Кольбер доказал, насколько заслужил он эту похвалу.

Версальский парикмахер, имевший свое заведение по соседству с местом заседаний конституционного собрания, написал на своей вывеске: «Я брею духовенство, причесываю дворянство и чиню мещанство».

Граф Лароге, известный в царствование Людовика XV своими блестящими любовными приключениями и роскошью, поглотившей его громадное состояние, привлек, за свою смелость в выражениях, большое количество предупреждений от полиции, которые он называл своей перепиской с королем. В одно утро он вошел к своему другу, графу Сегюру, с лицом, сиявшим радостью. – «Откуда у тебя, – спросил его Сегюр, – этот сияющий вид?» – «Друг мой! я счастливейший из людей: я окончательно разорен!» – «Вот странное, по-моему, счастье, от которого можно повеситься». – «Ты ошибаешься, мой милый! – возразил Лароге, – до тех пор пока мое состояние было только расстроено, я был завален делами, притесняем, находился между страхом и надеждой; ныне же, когда я в пух разорился, я свободен от всякого беспокойства и всякой заботы».

Жену маршала Абре, несмотря на ее утрированную набожность, знали за большую любительницу вина. Однажды, глядясь в зеркало и замечая, что нос ее чересчур красен, она спросила вслух сама себя: – «Да где же взяла я такой нос?» – «В буфете», – возразил один острослов, который услыхал ее.

По взятии Макона, герцог Ришелье [11] поспешно отправился в Марли, где тогда находился двор. Как только узнали, что он взошел в сад, всякий торопился к нему навстречу. Сам король пошел к нему навстречу и каждый желал слышать, что скажет монарх герою.

«Знали ли вы о смерти привратника этого замка?» – спросить Людовик XV. – «Государь, я с ним не был знаком», – отвечал Ришелье, растерявшись от такого странного приема.

Ничего нет подобного хладнокровию генерала Кюстина во время сражения. Один из его адъютантов, Барагэ-д'Иллье, читал ему депешу во время битвы. Пуля пробила письмо между пальцами адъютанта. Барагэ-д’Иллье останавливается в замешательстве смотрит на генерала. – «Продолжайте, – отвечал Кюстин, – пуля вырвала не более одного слова».

Бассомпьер, известный придворный и остряк времен Генриха IV, спросил однажды у капитана Стрика: который ему год? – «Право не знаю, – отвечал капитан, – и наверное не помню, а должно быть или 58, или 48» – «Как так, ты не знаешь своих лет?» – спросил, смеясь, Бассомпьер. – «А на какого черта мне знать их? – возразил старый солдат. – Я считаю свои доходы, стада и деньги, потому что их можно у меня украсть; во лет своих не поверяю никогда, потому что никто не может украсть их».

Герцог Карл Виртембергский, охотившись однажды в Шварцвальде, остановился отобедать в одной гостинице, где ему так надоели мухи, что он обратился к хозяйке и полусердито, полушутливо сказал: – «Ты бы накрыла лучше за печкой особый стол для мух; право неприлично, что они, неприглашенные, так надоедают мне». – Умная хозяйка поспешила исполнить это приказании и, приблизившись почтительно к герцогу, произнесла: – «Кушанье подано; не благоугодно ли будет вашей светлости приказать мухам отправиться к своему столу».

Французский генерал, завистник и льстец, говорил герцогу Энгиенскому, впоследствии великому Конде, только что выигравшему знаменитое сражение при Рокруа в 1643 году: – «Что могут теперь сказать завистники о вашей славе?» – «Я вас спрашиваю об этом!» – отвечал вопросом герцог.

В прежнее время в Версале существовало обыкновение, для праздника Тела Господня, снимать гобеленовые обои и развешивать их по дороге процессии. Эти обои и тогда считались вещью чрезвычайно драгоценною, а потоку для сохранения их принимались некоторый особе меры. Чаще всего около них ставили часового из солдат королевской стражи. Раз пришлось исполнять обязанность одному швейцарцу. – «Ты встанешь вот против этих обоев, – сказал ему полковник, – Ходишь ходить с ружьем взад и вперед, не показывая виду, для чего именно ты поставлен?».

Это было в одиннадцать часов утра. Процессия прошла в час, и как только она удалилась, драгоценные обои сняли и внесли во дворец. Вечером в тот же день, полковник, проходя по улице, увидал солдата своего полка, преважно прогуливающегося взад и вперед с ружьем на плече. – «Что ты здесь делаешь в такую пору?» – опросил он солдата. – «Я не показываю виду, полковник, для чего я тут поставлен», – отвечал очень серьезно простоватый швейцарец ломаным французским языком. Тогда командир вспомнил приказание, отданное им поутру солдату, который так оригинально понял свою обязанность.

В несчастный день Хиарийского сражения, Катина [12] , хотя и раненый, старался соединить свое войско. Один из офицеров сказал ему: «Куда хотите вы, чтоб мы шли? Смерть впереди нас». – «А стыд позади», – возразил Катина.

Герцог д’Эпернон [13] видел постепенное падение своего кредита при дворе по мере того, как возрастал кредит кардинала Ришелье. Однажды он, сходя с лестницы сен-жерменского дворца, встретил кардинала, всходившего по ней. – «Что нового, герцог?» – спросил кардинал. – «Что вы поднимаетесь, а я спускаюсь».

Ле-Камюс, епископ беллейский, был однажды в гостях у кардинала Ришелье, который спросил его, что думает он о двух новых книгах: «Государь» Бальзака и «Министр» Силона? – «Ничего особенного, монсиньор!» – «Однако же скажите, что вы думаете?» – «Да… что «Государь» ничего не стоит, а «Министр» и того меньше».

Гуго Гроций [14] , в бытность свою в Париже в качестве посланника, повредил себе как-то ногу и вынужден был прихрамывать. – «Не упадите», – сказал ему однажды шутя французский король. – «Ваше величество, – возразил Гроций, – я давно уже знаю, что почва во Франции весьма скользка».

Маршал Фабер [15] , при осаде Турина, в XVIII в., был ранен в ногу из мушкета. Тюрен и кардинал Ла-Валет увещевали его отнять ногу, согласно с мнением всех хирургов. – «Не должно умирать по частям, – сказал Фабер, – смерть возьмет меня всего или ничего не возьмет». – Ему не отняли ноги и храбрый маршал вылечился от раны.

В битве при Року, Видаль, сержант Фландрского полка, подавал руку князю Монако, своему полковнику, чтоб свести его в лазарет. Вдруг пуля раздробила ему руку. Сержант, не растерявшись, переменил только руку, сказав: – «Возьмите вот эту, князь, та никуда более не годится».

Иван Гьюйтон, отличившийся при осаде Ла-Рошели, когда кардинал Ришелье осаждал это убежище кальвинизма, гражданину, выставлявшему ему на вид крайность, до которой доведены были жители города, весьма хладнокровно отвечал: – «Я никогда не соглашусь сдать город до тех пор, пока хотя один из нас, чтоб запереть ворота, останется в живых».

Когда Мирабо [16] отправлялся в конституционное собрание, то брал всегда с собой в карету чемоданчик с разными вещами. Кто-то спросил его о причине такой странности. – «Я делаю это потому, – отвечал депутат, – что человек, пользующийся почетом во время революции, должен быть всегда готов или бежать или взойти на эшафот».

Однажды посланник Карла Великого в Турции был позван на аудиенцию к султану Солиману. При входе в залу он заметил, что для него не приготовлено стула и, сообразив, что это сделано с оскорбительным умыслом, он преспокойно снимает свое верхнее платье, кладет его на пол и садится, как будто это так и быть должно. Тогда он начинает очень твердо, ясно и спокойно излагать свое мнение, и когда аудиенция была окончена, он выходит из залы с тем же невозмутимым спокойствием, оставив платье свое на полу. Кто-то заметил ему о том, но посланник отвечал с достоинством: «Посланники моего короля не имеют привычки уносить стулья, на которых им приходится сидеть».

Когда герцог Люксембургский [17] входил в церковь в минуту молебна, принц де Конти сказал, указывая на множество завоеванных знамен, украшающих в эту минуту храм: «Господа! Пропустите обойщика этой церкви».

Когда Людовик XIV осаждал Амстердам, городские власти собрались в ратуше для совещания и, видя, что оборона долее невозможна, они решились с общего совета передать королю ключи от города и объявить себя побежденными. Один очень старый бургомистр, утомленный продолжительными прениями, задремал под шумок так крепко, что его насилу добудились, когда понадобилась его подпись. Протирая глаза, старик спросил: – «В чем дело?» – «Мы все согласились вручить французскому королю ключи от города». – «Да разве он их спрашивает?» – «Нет еще!» – «Э, господа, к чему же вы меня разбудили, подождали бы, чтоб он их потребовал!»

Маркиз Бово, находясь в Берлине, куда он был послан для поздравления короля Пруссии, только что взошедшего на престол в 1740 году, не знал, когда увидел первые движения прусских войск, предназначались ли они против Франции или против Австрии. Прощаясь с маркизом, его величество сказал ему, говоря о наследственных землях Карла VI, оставленных Mapии-Терезии, его дочери, на которые Франция не была без некоторых прав, на которые прусский монарх также хотел иметь права: «Я думаю, что начинаю играть в вашу игру; если ко мне придут тузы, мы разделим их».

Маркиз Рокмон, жена которого очень любила мужчин, спал всего раз в месяц с своей женой, чтобы избегнуть злословия в случай ее беременности, и, уходя из спальни, говорил: – «Я спас честь моего имени. Пусть пожнет тот, кто посеял».

Некий бретонский дворянин, человек весьма молчаливый и лаконический, никогда не задавал никому вопросов, а на предложенные ему – отвечал односложными словами. Он обедал у княгини, которая уверяла своего гостя, офицера, начальника швейцарской гвардии, в невозможности заставить его разговорить. Офицер подсаживается к бретонцу и начинает ему предлагать вопросы, обыкновенные за столом: – «Какой кушаете вы суп?» – «Рисовый». – «Какое пьете вино?» – Белое» – и десяток других вопросов, получивших подобны же ответы. – «Милостивый государь, – продолжает офицер, – вы родом из Сен-Мало?» – Да». – «Правда ли, что этот город охраняется собаками?» – «Да». – «О, как это странно!» – «Не страннее того, что короля Франции охраняют швейцарцы!» – «Извольте видеть, княгиня, – возразил офицер, – я же заставил его говорить!»

Герцог Б., низенький ростом, дурной собой и калека, говорил, показывая своих лакеев, двух высоких и красивых малых: «Вот какими мы их делаем», и прибавлял, показываясь затем сам из-за них: «и как они нам это возвращают».

В Швейцарии в одно и то же время были запрещены «Орлеанская Дева» Вольтера и «Книга ума» Гельвеция. Магистрат Базеля, в обязанность которого входило следить за цензурой и разыскивать эти книги для отобрания их, писал в сенат: «Во всем кантоне мы не нашли ни ума, ни девы».

Прокурор весьма часто делал визиты Ботрю [18] , которые последнему не очень-то были приятны. В одно утро, когда он пришел, Ботрю приказал сказать своему лакею, что он в постели. – «Сударь, он велел сказать, что дождется, пока вы встанете». – «Скажи, что я болен». – «Он говорить, что может дать вам лекарство». – «Скажи ему, что я умираю». – «Он желал бы с вами проститься». – «Скажи, что я умер». – «Он желает окропить вас святой водой». Ботрю вынужден был принять докучливого посетителя.

Первый президент Белльевр [19] , человек весьма ученый, любил иногда покутить в приятельском кругу и хорошо покушать. Вина свои он считал самыми лучшими во всем Париже. Выходя однажды из парламента, Белльевр был встречен графом Фрески и двумя советниками, которые подали ему прошение следующего содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, имеем честь испрашивать благосклонного разрешения господина первого президента на отпуск из погреба его шести бутылок бордосского вина, которое должно быть выпито за здоровье его милости в таком-то месте». Белльевр серьезно прочел эту бумагу и приписал внизу: «Разрешается взять двенадцать бутылок по тому уважению, что и я явлюсь туда же. Такого-то числа, месяца и года. Первый президент Белльевр».

Маркиз Д.*** долго страдал удушливым кашлем, над излечением которого аллопаты [20] тщетно истощали свое искусство. Наконец, больной обратился к помощи гомеопата, который дал ему понюхать каких-то крупинок из склянки. Но и это лекарство не помогло, хотя маркиз несколько раз прикладывался к склянке. Больному наскучило это лечение, и чтоб отвязаться от гомеопата, он спросил, сколько ему следует заплатить за это лекарство? «Пятьсот франков», – отвечал эскулап. – Больной очень рассердился за такое требование, вынул из бумажника ассигнацию в 500 франков, и, поднеся ее к носу гомеопата, сказал: «Извольте понюхать эту бумажку», – и потом спрятал деньги в бумажник.

Наполеон и бонапартисты

«Если правда, что цари носят на челе отпечаток величия, – сказал Наполеон брату своему, королю вестфальскому, – то ты можешь спокойно ездить инкогнито: никто не узнает тебя».

Наполеон I терпеть не мог пьес, в которых проявлялась республиканская доблесть, и называл Корнеля невеждой, грубияном, не понимающим, о чем можно говорить с публикой. Зато драма Лансеваля «Гектор» очень нравилась ему, и он сказал, увидав ее первое представление: «Вот это хорошо, пьеса эта для Главной квартиры. Побольше бы таких драм!»

Во время битвы при Маренго, французская армия начинала отступать. Наполеон, подскакав к первым рядам, воскликнул: «Французы! вспомните, что я имею обыкновение спать на поле битвы!»

В исходе 1813 года, Наполеон ехал однажды верхом через сент-антуанское предместье в сопровождена двух адъютантов. Но его скоро узнали и окружило множество народа, так что он с трудом мог ехать дальше; иногда он должен был останавливаться. Глаза всех были устремлены на него с выражением вопроса, ибо в это время все умы были взволнованы большими несчастьями, постигшими французскую армию. Вдруг один смельчак спросил у императора: – «Правда ли, что дела идут худо?» – «Не могу сказать, – отвечал Наполеон, – чтоб они шли слишком хорошо». – «Чем же кончится все это?» – спросил другой. – «По правде сказать, это известно одному Богу!» – отвечал спокойно император. – «Неужели неприятели придут точно во Францию?» – «Очень может случиться, даже в Париж, если мне не помогут; у меня нет миллионной армии, и не могу же я делать все один». – «Мы вас поддержим, государь!» – закричали со всех сторон. – «Тогда я сумею поразить неприятеля и поддержать нашу славу». – «Что же нам делать?» – спросили многие. – «Делаться солдатами и сражаться». – «Мы согласны, – отвечал один голос, – но с условиями». – «А с какими именно? Послушаем!» – «Мы не хотим переходить через границу». – «Этого и не нужно!» – «Мы хотим принадлежать к гвардии. – «Пожалуй, к гвардии, так к гвардии». – Всеобщие крики радости и восторга огласили воздух. В тот же день были доставлены реестры и более трех тысяч граждан записались в них.

Однажды император Наполеон I приехал невзначай в театр. Это было между покорением Пруссии и покорением Австрии. Играли «Сида», и в этот вечер вход был по двойной цене. Старик Ноде гнусавил в роли дон Диeгo; старик Лакав распевал на церковный напев роль короли; девица Гро рассказывала роль Химены; плохой комик, по имени Варен, выкрикивал графа Гормаса; плохой дебютант коверкал роль Родриго. Император, прослушав два акта этой смешной пародии, вышел сердитый из своей ложи и, возвратясь в Тюильери, приказал позвать к себе г-н Резюме, своего камергера, на которого возложено было театральное управление, и сделал ему сильный выговор за непростительную небрежность, с которой образцовое произведение Корнеля отдавалось на посмешище публики. Г-н Резюме защищался, как только мог, и, между другими пустыми отговорками, имел несчастье сказать императору, что, при тогдашнем составе труппы, роли в «Сиде» не могли быть иначе розданы. Гнев императора дошел до крайности, и, с тем выражением власти, которое он умел принимать, когда хотел, чтобы воля его исполнялась, сказал господину Резюме: – «Садитесь, милостивый государь, за этот письменный стол и пишите распределение ролей, которое я сделаю: Родриго – Тальма; дон Диего – Монвель; граф Гомес – Сент-Иль, король – Лафон; дон Санчо – Дамо; Химен – ди Дюшенуа. Теперь только одиннадцать часов, поeзжайте в Comedie-Francaise, соберите комитет и передайте это распределение; вы к этому прибавите, что я хочу, чтоб «Сид» был игран так, как я распределил роли, и что в назначенный день ровно в семь часов я буду в моей ложе». – Эта воля, как и все повеления императора, была буквально исполнена. В назначенный день играли «Сида» в настоящем виде; зала была битком набита, император присутствовал при представлении, которое было одним из самых блестящих, о котором сохранилась намять, и пьеса была разыграна так, что могла удовлетворить императора, самого Корнеля, если б он мог присутствовать, и даже кардинала Ришелье, не смотря на его предубеждение против «Сида».

Наполеон I нередко позволял себе довольно резкие и неприличные выходки с окружающими его вельможами и один раз, в Тюльерийском дворце, в присутствии довольно многочисленного собрания, он позволил себе обратиться к Талейрану с неприличными сану и месту выражениями. Министр выслушал молча вспышку императора, но когда тот несколько удалился, хотя и мог отлично слышать его слова, он обернулся к особам, находящимся близ него, и сказал с небрежным сожалением: «Как жаль, господа, не правда ли, что такой умный человек, гений нашего времени, так дурно воспитан!»

Враги императора Наполеона, между прочими насмешками, говорили, что он учился у Тальма [21] хорошим манерам и что без него он не умел бы ни ходить, ни садиться, ни держаться как следует. Узнав это, император сказал однажды Тальма в присутствии некоторых приближенных: «Благодарю вас, любезный учитель, что вы научили меня так твердо сидеть на троне и так крепко держать скипетр».

Проговорив однажды на острове Св. Елены долгое время о Людовике XVIII, Наполеон сел играть в шахматы. Во время игры шашка «король» нечаянно упала нa пол. – «Бедный король! – воскликнул улыбаясь Наполеон, – вот ты и на полу». Короля подняли, но на нем сломалось что-то. – «Боже мой, да это ужасно! – продолжал император, – я не хочу верить дурным предзнаменованиям, даже не желаю ничего дурного Людовику XVIII, но помяните мое слово». – Записали число этого дня, и оказалось, что в этот день в Париже совершено было гнусное убийство несчастного герцога Беррийского. [22]

Наполеон, на другой день после одной стычки, не такой удачной, как ему хотелось, делал смотр одному из тех полков, которые не участвовали в этом деле. – «Кто командует этой ротой?» – спросил он вдруг, остановившись перед фронтом вольтижеров [23] . – «Я, ваше величество», – отвечал один офицер, выходя из рядов, – «Разве вы капитан?» – «Нет, ваше величество, но я из того дерева, из которого их делают». – «Хорошо, когда я буду делать деревянных капитанов, так вспомню и об вас», – ответил Наполеон, бывший не в духе и недовольный самохвальным выражением офицера.

Во время египетской кампании французов, генерал Клебер [24] командовал частью войск под начальством главнокомандующего генерала Наполеона Бонапарта; но Клебер любил иногда собственную инициативу, и повеления главнокомандующего не всегда исполнял с надлежащею точностью. Раз, когда был оказан им новый знак ослушания, Бонапарт пригласил его к себе. Всём предвещало ужасную сцену, тем более, что генерал Клебер, мужичище хорошего роста, дородства, силы непомерной, был страшная горячка и потому составлял совершенный контраст с маленьким, хиленьким, всегда невозмутимо хладнокровным Бонапартом. Как только вошел огромный Клебер, Бонапарт обратился к нему с вопросом: – «Скажите пожалуйста, кто из нас выше? Кажется вы, генерал Клебер, на одну голову выше меня; но предваряю вас, генерал, еще одно такое ослушание, как сегодняшнее, и эта разница исчезнет. Можете идти. Прощайте». – Генерал Клебер безмолвно вышел и с тех пор был несравненно исполнительнее и точнее.

У генерала Ривароля пушечное ядро оторвало ногу в сражении при Нервиндене другое ядро оторвало ему же ногу, но уже деревянную. – «Дураки, – заметил спокойно генерал, – они, видно, не знают, что у меня уже есть целая полдюжина таких ног».

На бале одна дама, из зависти, рассказала генералу Д. про интриги его жены с Мюратом. Взбешенный генерал отправился жаловаться Наполеону I. – «Любезный мой, – отвечал ему император, – у меня не хватит времени для занятой делами Европы, если я возьму на себя обязанность хлопотать за всех рогоносцев».

Континентальная блокада была в полном действии и, по приказу Наполеона, в приморских портах сжигали все колониальные товары. Император, проезжая через одно село, почувствовал запах жарившегося кофе. Подъехав к дому священника, он увидел его спокойно жарящего кофе на жаровне, – «А, а, я вас поймал на месте преступления, господин священник! – сказал император: – что вы делаете здесь, не угодно ли вам мне сказать?» – «Вы изволите видеть, государь, – отвечал невозмутимо священник, продолжая помешивать жарящийся кофе, – я делаю то же, что и вы, – жгу колониальные товары».

– «Сколько солдат в гвардии вашего величества?» – спросил однажды Наполеона I прусский король Фридрих Вильгельм. – «Всего один», – отвечал император, желая дать почувствовать, что один дух, одна мысль, одна преданность одушевляли это грозное войско.

Когда Наполеон и Mapия-Луизa, вскоре после их брака, посещали города Камбрэй, Валансьен и другие, мэр одного голландского местечка построил триумфальную арку и сделал на ней следующую надпись:

«Il n'а раs fait une sottise,

Еn ?pousant Marie Louise».

[Дурака он не свалял, когда Мари-Луизу в жены взял]

Наполеон, прочитав эти строка, приказал позвать к себе мэра. – «Вы занимаетесь французской поэзией?» – спросил его Наполеон. – «Иногда, ваше величество, сочиняю стихи». – «Вероятно эта надпись вашего сочинения?» – «Точно так, государь!» – «А нюхаете ли вы табак?» – спросил его император, подавая ему богатую табакерку, осыпанную бриллиантами, – «Употребляю, ваше величество; но я не смею и думать…» – «Возьмите ее и оставьте у себя». – и тут же выдал:

«Quand vous у prendrez une prise,

Rappellez vous Marie Louise».

[Будете щепотку брать – о Мари-Луизе вспоминать].

Королева голландская Гортензия, дочь императрицы Жозефины от первого ее мужа Богарне, с сыном своим, недавним императором французов, жила некоторое время в Аугсбурге. Молодой принц ходил в тамошнюю гимназию, директор которой был гофрат [25] Вагнер, отец Рудольфа и Морица Вагнеров. Принц находился в особенно дружеских отношениях с одним из умерших уже этих ныне братьев. Раз между воспитанниками возник вопрос, накажут ли принца или его приятеля, если они провинятся в чем-нибудь. Принц и его друг были столь любезны, что решились тотчас же разъяснить это обстоятельство, накупили хлопушек и начали взрывать их во время урока. Тотчас же было произведено следствие, виновные обнаружены и посажены в карцер на хлеб и воду. Герцогиня Сен-Ле, мать Луи-Наполеона, уведомленная об этом, приказала на только не давать виновному обеда, но даже лишить его и хлеба, и воды. Усиленное наказание это тронуло чувствительное сердце супруги гофрата, которая тайком послала, арестанту огромный кусок хлеба с маслом. – «Сударыня, – говорил ей впоследствии принц: – ничто на свете не показалось мне так вкусным, как этот бутерброд в карцере».

Наполеон, разговаривая однажды о человеке, который во всю жизнь свою был постоянно несчастлив, сказал: «Если б он упал на спину, и тогда бы, я думаю, расшиб ceбе нос».

«Медицина, – сказал раз Наполеон, – учит морить людей». – «А что вы скажете о ремесле завоевателя?» – спросил его придворный лейб-медик.

В то время, как Париж готовил встречи итальянским войскам в 1859 г., нашлись два неизданных письма Наполеона I, доказывающие, как император хлопотал о блистательных встречах. Вот одно из писем от Наполеона к военному министру:

«Г-н министр. Войска были хорошо встречены в Меце, Нанси, Реймсе, и я желаю, чтоб такой же прием сделан был в Париже, Мелене, Сенсе, Сомюре, Туре, Бурже и Бордо. Вы мне представите, что будет все это стоить. – Закажите в Париже стихи и разошлите их во все города. Пусть воспевают славу армии и будущие победы, которые поведут к владычеству на морях. Эти стихи будут петь во время обедов, только позаботьтесь, солдаты не слыхали два раза одного и того же стихотворения. Бог да хранит вас…»

Наполеон I не верил постоянству дружбы и сладчайшее из человеческих чувств было чуждо ему. – «Дружба, – сказал он одному из своих доверенных лиц, – пустое слово; я не люблю никого, даже моих братьев, исключая разве Иосифа, к которому я-таки нисколько привязан частью от привычки, частью от того, что он старший. К Дюроку я расположен, но только потому, что наши характеры сходны: он холоден, сух, строг и никогда не плачет. Я знаю, что не имею настоящего друга, и ни мало не забочусь об этом: пока останусь тем, что я теперь, у меня не будет недостатка в лицемерных друзьях».

– «Что сделал бы ты, чтоб получить крест?» – спросил Наполеон у одного из своих гренадеров. – «Я умер бы государь, сражаясь». – «Это глупо, потому что тогда ты не смог бы получить креста; довольно и одной раны»,

Стараясь однажды достать какую-то книгу, стоявшую на верхней полке его библиотеки, и не успев в этом, Наполеон велел подать себе стул. – «Позвольте ваше величество, – сказал рослый Д., – я достану эту книгу; я выше вас». – «Вы вероятно хотели сдавать длиннее», – заметил император.

Наполеон отправился однажды в маскарад инкогнито и в маске. Император прохаживался в толпе, где, не узнавая его, его теснили, толкали и он был этим, казалось, очень доволен. Но мало-помалу на него стали обращать внимание. Перед ним сторонились, снимали шляпы, за ним ходили толпою. Он ясно видел, что его узнали, и уехал домой. Тут призвал он своего камердинера и с гневом объявил, что никто кроме него не мог открыть, что замаскированный был император. Он хотел уже отправить его в крепость, когда один из адъютантов заявил о невинности камердинера. «Ваше величество, забывшись, по свойственной вам привычке клали руки за спину, и все вас тотчас же узнали», – сказал он. – «Правда, – вскричал Наполеон. – Вперед остерегусь». – Он велел принести другой костюм и тотчас же поехал опять в маскарад. Сначала всё шло хорошо, но когда Наполеон дошел до конца залы и стал, чтоб окинуть взором всю залу, около него образовался тотчас кружок, и все проходили мимо с почтительным поклоном. На этот раз Наполеон рассердился не на шутку. – «Не скажете ли вы опять, что руки мои виноваты в том, что меня узнали?» – сказал он адъютанту, приехав домой. – «Скажу», – отвечал адъютант хладнокровно. – «Но я ни разу не складывал их за спиною!» – «За то вы складывали их на груди!» – «Нечего делать, – возразил Наполеон, – видно судьбе уж так угодно, чтоб я не мог оставаться незамеченным в толпе!»

Наполеону Бонапартe однажды указали на стихи пасквильного содержания и требовали наказания автора, – «Если бы я в хотел наказать кого-нибудь в этом случае, – возразил император, – то конечно вас, а никак на автора, потому что вы оскорбили меня гораздо более, осмелившись найти в этом описании сходство со мною».

Раз Наполеон, прохаживаясь по бивуаку, подошел к старому, угрюмому солдату, чистившему свое ружье, и заговорил с ним. – «Что ты делаешь?» – «Не твое дело», – отвечал солдат, не поворачивая головы и не узнавая голоса императора. – «А я так думаю, что это немножко дело». – «Ну, если ты знаешь его лучше, то налево кругом и проваливай!» – «Ты очень груб!» – «Что ж делать? Бог создал меня таким для моего императора». – «А разве ты любишь его?» – «Не твое дело». – «А я полагаю, что это немножко и мое дело». – «Если ты кончил, то проходи!» – «Говорил ли ты когда о своим императором?» – «Чаще тебя, молокосос; он сам вдел мне в петлицу ленту, и он у меня на хорошем счету»… – «Чем же ты ему обязан?» – «Не твое дело».. – «Однако, все-таки сообщи мне это». – Тут солдат повернул немного голову и, узнав императора, воскликнул: – «Виноват, ваше величество, я настоящий рекрут, что не узнал вас тотчас же; но я слишком загляделся на усы свои, которые отсвечивались в курке. Я не прав и согласен с тем, что это касается и до вас».

Хладнокровие солдата понравилось Наполеону. После сражения он подозвал этого солдата.

– «Ну, что?» – «Ваше величество, ружье мое ни разу не осеклось и батальный огонь был отличный», – «Ты схватил что-нибудь?» – «Ничего, кроме контузии». – «Ты заслужил больше». – «Что же именно, ваше величество?» – «Не твое дело». – «Я думаю, что это немножко и мое дело», – «Ты, кажется, хочешь разыграть мою роль, старик?» – «Да ведь вы играете же мою; но что же я заслужил?» – «Ленту Почетного Легиона». – «А, это касается нас обоих, государь: вы ее жалуете, а я ее беру: всякому свое ремесло. Спасибо!»

Когда Блюхер [26] в 1814 году вступил в Париж, то собрал 200.000 франков контрибуции, которые роздал по собственному распоряжению, одним словом, израсходовал. По водворении мира, в 1816 году, прусское военное министерство нашло, что Блюхер не представил отчета в употреблении этих денег, и потребовало его. Будучи чрезвычайно недоволен этой недоверчивостью, он прислал в министерство следующую квитанцию;

«Принято во Франции 200.000 франков.

«Израсходовано там же 200.000

Один парижский адвокат, не имевший никаких занятий, поступил, по возвращении Наполеона с острова Эльбы, во время Ста дней в волонтеры. Когда его спросили о причинах, понудивших его к тому, он отвечал: – «Мне страх как хотелось хоть раз в жизни защищать какое-нибудь дело».

Когда барону Н. пришли сказать о смерти Талейрана, он воскликнул: – «Какая цель у Талейрана умирать? Во всяком случае сделаемся и мы больными». И барон лег в постель.

Когда Талейрана назначили вице-главным избирателем Империи, Фуше сказал: «В массе это не будет заметно, только одним пороком больше».

Когда Бонапарт начал испанскую войну, государственный советник Талейран старался отклонить его от этого. – «О, – сказал Наполеон, – эта война будет для меня простым завтраком!» – «Боюсь, как бы вашему величеству не пришлось слишком долго просидеть за столом», – заметил умный министр.

Генерал Д… в одном кружке, в котором находился и знаменитый Талейран, говорил с жаром о различных особах, которых он называл p?kins. – «Сделайте одолжение, – сказал князь, – скажите, кого вы называете p?kins?» – «Мы, – отвечал генерал, – мы называем p?kin’ом всякого не военного». – «Прекрасно, – возражает Талейран, – совершенно так же, как мы зовем грубияном всякого не штатского».

Талейран пригласил к обеду одну русскую даму. Она опоздала на целый час. Гости были в нетерпении. Один из самых недовольных обратился к своему сосуду и сказал по-гречески: – «Когда женщина ни молода, ни хороша, то не должна заставлять ждать себя». – Но каково же было удивление всех, когда русская дама, оборотившись к разговаривающим, отвечала по-гречески же: – «А когда женщина так несчастна, что должна обедать с невеждами, то ей не для чего торопиться».

Эта русская дама оказалась природной гречанкой.

Мирабо, член революционного законодательного собрания, заспорил с Талейраном в законодательном собрании. Пылкий Мирабо разгорячился и сказал: – «Я вас заключу в этом порочном кругу (cercle vicieux), в котором вы действуете!» – «Уж не обнять ли вы меня хотите?» – возразил хладнокровно Талейран.

– «Г-н Талейран, – говорил ему однажды Наполеон, – люди говорят, что вы очень богаты?» – «Да, государь!» – «Даже чрезвычайно богаты?» – «Да, государь!» – «Как же вы этого достигли? Вам далеко было до этого, при вашем возвращении из Америки», – «Правда, ваше величество; но накануне 18 брюмера я скупил все государственные фонды, которые нашел на месте, а на другой день я их перепродал».

Однажды Наполеон спросил возвратившегося из посольства Талейрана: – «Что думают обо мне на востоке?» – «Ваше величество, – отвечал Талейран, – одни считают вас Богом, другие дьяволом, но положительно никто не считает вас человеком».

Карно, говоря о Талейране, сказал: «Если он так презирает людей, то это потому, что он себя долго изучал».

В 1794 году, когда Талейран был принужден поспешно выехать из Лондона, он купил место на датском корабле, отправлявшемся в Соединенные Штаты. Выйдя в море, они встретили английский фрегат, подавший знак остановиться для досмотра. Талейран ни за что не хотел быть отправлен обратно в Англию и убедительно просил датского капитана не объявлять английскому офицеру о его присутствии. Капитан признался, что находится в величайшем затруднении и видит одно лишь средство – выдать Талейрана за корабельного повара. Талейран сначала отверг это предложение, считая его оскорбительным для себя, но так как опасность возрастала мгновенно, и шлюпка, на которой английский офицер подъезжал к кораблю, находилась от него не далее как ружейный выстрел, надобно было решиться. Весьма неохотно надел он бумажный колпак, кухонный передник, заткнул за пояс поварской нож и, когда английский офицер спросил: «нет ли на корабле французов?» отвечали, что есть один только хромой поваришка.

Англичанин изъявил желание его видеть, и Талейран вышел к нему с кастрюлей в руках в таком жалком виде, что ему было позволено продолжать плавание.

Находясь в Сент-Уане, Людовик XVIII читал Талейрану хартию конституции. – «Государь, я замечаю противоречие» – «Какое?» – «Жалованье членам палаты депутатов…» – «Но я полагаю, что должность их будет дарована им и это будет еще почетнее». – «Так, государь, так! но… даровая, даровая должность… это обойдется слишком дорого!»

В 1797 году один из членов Директории, правившей в те годы Францией, вздумал основать новую религию, которую он назвал «теофилантропией». Талейран, выслушав его проект, сказал: «Позволю себе сделать одно замечание: Иисус Христос, чтобы основать новую религию, умер на кресте и воскрес; я полагаю, что вам надо попытаться сделать то же самое».

После назначения Талейрана министром иностранных дел в правительстве Луи Филиппа говорили: «Присягу, которую он принес теперь, он, наверно, не нарушит, ибо она – тринадцатая. Правда, у нас нет других гарантий его честности, но и этой достаточно, так как никогда еще честный человек не изменял присяге тринадцать раз».

Колкость Талейрана не щадила тех, которые обладали способностью не нравиться ему. Моро, герцог Бассано, был первым между такими, и эта неприязнь заставила однажды Талейрана сказать: – «Я знаю только одну особу глупee господина Моро». – «Кто же это?» – спросили его. – «Это – герцог Бассано».

Французская писательница г-жа Сталь чрезвычайно дорожила вниманием Талейрана, который в свою очередь ухаживал за хорошенькой г-жою де Флю.

Но когда обе дамы были в одном обществе, то ловкий дипломат умел превосходно уравнивать свое внимание между обеими, так что, несмотря на все хитрости и уловки ревнивой г-жи Сталь, она никак не могла убедиться в предпочтении дипломата к которой-нибудь одной из двух. Наконец, потеряв терпение, она с некоторой резкостью спросила Талейрана: «Сознайтесь откровенно, что не за мною вы бросились бы в воду, если б мы обе начали тонуть?» – «Не спорю, сударыня, так как мне говорили, что вы превосходно умеете плавать», – отвечал дипломат очень спокойно.

Фридрих Великий и его величие

Шведский король Фридрих, из дома Гессен-Кассельского, проезжал однажды через селение, пастор которого вздумал его приветствовать, но, боясь, что монарху наскучили уже любезности и похвальные слова и что вследствие этого он обратит мало внимания на его речь, решился встретить его пением стихов своего сочинения. Король, весьма удивленный, слушал со вниманием и, найдя стихи хорошими, сказал пастору: «bis». Последний не заставил себя просить дважды и монарх, весьма довольный, подарил ему пятьдесят дукатов. Тогда пастор, наклоняясь весьма низко, сказал в свою очередь: «bis»; королю эта выходка так понравилась, что он удвоил свой подарок.

В биографии Фридриха Великого встречается немало анекдотичных черт; в особенности замечателен тот случай, когда однажды он увидел в окне, что перед стеною дома, бывшего совершенно против дворца, собралась толпа, рассматривавшая внимательно и в веселом расположении духа какую-то картину, впрочем, довольно высоко повешенную, так что даже самые рослые из зрителей принуждены были закидывать головы довольно далеко назад, для рассматривания того, что туг было изображено. Фридриху захотелось узнать, что стало причиною такого всеобщего любопытства. Он послал дежурного пажа осведомиться, и тот принес ответ, состоявший в том, что тут повешена карикатура на его величество. К этому паж присовокупил, что начальник полиции принял меры к тому, чтобы снять и уничтожить этот гнусный живописный пасквиль. – «Снять-то пусть снимут эту карикатуру, – сказал король, – но чтоб не смели ее уничтожать, а напротив, повесили бы или приклеили ее так низко, чтобы и я мог видеть и любоваться ею, когда выйду на прогулку».

Фридрих Великий украсил лютеранскую церковь, построив для нее новый фасад; пасторы, служившие в ней, сделали королю представление, что их прихожанам было недостаточно света для чтения молитвенников. Так как постройка находилась уже в таком положении, что помочь этому было невозможно, то Фридрих на представлении пасторов написал следующая слова Евангелия: – «Блаженни верующие и не видящие.»

В момент главного кризиса Семилетней войны, один из солдат Фридриха II дезертировал. Он однако был поймав и приведен к государю. – «Почему ты меня покинул?» – спросил Фридрих. – «Да потому, государь, – отвечал дезертир, – что по-моему ваши дела плохи, так что я счел нужным покинуть вас». – «Так, но подожди до завтра (день сражения), и если дела мои не поправятся, то мы дезертируем вместе».

Фридрих Вильгельм IV, король прусский, во время путешествия между прочим был приветствуем одним суперинтендантом, который начал свою речь следующими словами: – «Тебя приветствуют тысячи и еще тысячи тысяч»… – «Покорно благодарю, – отвечал король, – кланяйтесь им и от меня, только каждому отдельно».

Король Фридрих Великий очень любил нюхать табак, и чтоб не трудиться искать табакерки в кармане, он отдал приказание класть открытые и наполненные табаком табакерки на всяком камине в дворцовой половине его величества. Один раз, занимаясь в своем кабинете, он увидел сквозь отворенную дверь, как один из его пажей, думая, что никто не может заметить его проступка, подошел к камину и взял осторожно щепотку королевского табаку. Фридрих Великий не сказал виновному ни слова, но через нисколько минут позвонил ему и, приказав подать себе именно ту табакерку, из которой паж только что нюхал тайком, он милостиво предложил ему отведать этого табаку. «Ну, что, каков?» – спросил король. – «Превосходный табак!» – отвечал молодой человек, восхищенный милостивым вниманием своего венценосного господина. – «А табакерка как вам нравится?» – «Прелестная вещь, в. п.» – «Ну, так возьмите ее себе, мой милый, так как по моему мнению она немножко мала для двух нюхальщиков».

Фридрих-Вильгельм, король прусский, отец Фридриха Великого, был страстный охотник до высокорослых людей. Он был скуп, но не щадил денег, когда дело шло, о приобретении высокого и статного гренадера для его гвардии. Человек необыкновенного роста, при вступлении в службу, мог смело требовать большего жалованья. Если не помогали деньги, то король употреблял во зло свою власть, прибегая к насильственным средствам и нарушая самый долг справедливости по отношению к соседним государствам. Первая рота его гвардии составлена была из высочайших людей в Европе, и солдат почитался недостойным служить в вей, если был ростом ниже 2 аршинов и 10 вершков [27] . Однажды, прогуливаясь за городом, король увидел на поле крестьянку необыкновенного роста, дородную и красивую. Гигантофил-монарх, полюбовавшись таким редким произведением роскошной натуры, спрашивает крестьянку – замужем ли она? – «Нет, ваше величество, я девушка… – «Лучше не надо. погоди», – Потом вдруг вынимает карандаш и пишет. – «Слушай! немедля ни минуты отдай это письмо гвардейскому капитану первой гренадерской роты». – «Очень хорошо, ваше величество!» – «С Богом!» – Оставшись одна, бедная крестьянка подумала на досуге о своем приключении, и по робости, или по предчувствии, а может быть и потому, что не хотела оставить своей работы, отправила с письмом дряхлую и беззубую свою соседку. Старуха исполнила ее поручение. Что же было написано в письме? Повеление тотчас же обвенчать подательницу с Фортманом, одним из caмых пригожих и статных гренадеров королевской гвардии, Офицер изумился; гренадер был в отчаянии, а старуха не знала, во сне, или наяву творятся о нею такие чудеса. На другой день король велел представить к себе молодую и прекрасную чету. Предоставляем читателям судить об его удивлении и изумлении.

Фридрих Великий имел при себе весьма преданного камердинера, который, однако, был очень неловок во французском языке, почему король нанял для него особого педагога. Спустя долгое время, Фридрих спросил его научился ли он французскому языку? – «Как же, ваше величество», – отвечал камердинер, и в доказательство своего знания назвал по-французски: осла, быка, свинью и проч. Фридрих улыбнулся и сказал: – «Весьма похвально, что ты наперед осведомился о названиях своих друзей».

Покорив Силезию, Фридрих Великий занялся разведением яблонь, фиговых деревьев и винограда. Страсть к садоводству на время заглушила страсть к войнам; но плоды как-то туго разводились на новой почве, и это чрезвычайно огорчало садовника-воина. – «Странно, – сказал он однажды князю де Линь, – есть у меня и виноградники и фиговые деревья, а до сих пор нет ни одной ягодки». – «Это оттого, ваше величество, что у вас растут только лавры», – отвечал француз.

Там, где теперь стоит в Берлине королевская караульня, лет за 50 до того была казарма, возле которой лепилась небольшая лавочка, где продавались колбасы, ветчина и водка для солдат. Между этой колбасной и дворцом, против которого она находилась, были некоторый отношения своего рода. Именно, каждое утро, когда добрый король Вильгельм отворял свое окно, чтобы узнать, каков воздух, колбасник, выглядывая в то же время из своей лавочки, почтительно снимал с головы ермолку. Когда же задумали выстроить новую караульню, колбаснику было объявлено, чтобы он убирался вон с своею лавчонкою, потому что при новом богатом строении не могла существовать рядом бедная лавчонка. Лавочник вспомнил тогда о своем высоком покровителе и решился писать королю. Он расспросил, как пишутся подобный просительные письма, и получил совет написать как можно короче, потому что король терпеть не мог многословия. Колбасник, проникнувшись советом, написал: – «Там строят караульню, где же будет колбасная?» – Король отослал письмо назад, переставив только слова «там» и «где», чрез что вышло высочайшее повеление: – «Где будет караульня; там же и колбасная».

Во время Силезской войны, пришел однажды генерал Цитен в палатку короля. Фридрих был в хорошем расположении духа и долго расспрашивал генерала о его победах. – «Но, скажи, однако, Цитен, – сказал вдруг король, – Можешь ли ты написать план?» – Цитен почесал за ухом. – «Я не так учен, – произнес он после некоторого молчания, – но и я делаю свои планы, государь, и вам сейчас показать один из них». – При этих словах он подошел к столу, взял лист белой бумаги и, обмакнув перо, провел сверху до низу по бумаге линию. – «Это значит, – продолжал он, – что если на меня идут так, – и с этими словами он провел опять линию снизу наверх, – то я иду так. Этим планом я и побеждал всех моих врагов». Королю это очень понравилось. – «Ну, не показывай твоего плана ученым, – сказал он, – а то они тебя засмеют».

Прусский посланник при лондонском дворе писал однажды Фридриху Великому, что назначенного ему содержания недостаточно, чтоб жить прилично, и что если его король не прибавит ему жалованья, то он принужден будет продать экипаж свой и ходить во дворец пешком. Король отвечал ему лаконично: «Ходи себе пешком – это ничего не значит; если же кто будет смеяться над этим, то скажи только, что ты мой посланник и что за тобой идут триста тысяч войска».

Духовные пастыри и их овцы

Старый монах, явившись однажды на аудиенции к Бенедикту XIV, разражается жалобами, слезами и воплями, по случаю несчастия, величайшего из всевозможных несчастий. – «В чем же дело?» – спросил его святой отец. – «Мне сказали, – отвечает монах, удваивая вопли, – что антихрист родился!» – «А который, говорят, ему год?» – «Три или четыре года». – «Хорошо, хорошо, – возразил папа, – это будет делом моего преемника».

В Италии весьма употребительно выражение, что «папа слышит истину только тогда, когда читает Евангелие». – «Истина единственное благо, недостающее государям», – говаривал герцог Нивернский. Карл VII, король Франции, часто говорил: – «Что сталось с истиной? Я думаю, что она умерла и умерла даже без духовника».

При выходе с церемонии, на которой говорил проповедь францисканский монах, кардинал Ришелье удивлялся, каким образом он не запретил проповеднику его слово, и спросил у него, вследствие чего он говорил с такой уверенностью. – «Потому, – отвечал монах, – что я проповедь свою учил перед грядой капусты, между которой один кочан был красный, – это меня и приучило говорить пред вами».

Шведская королева Христина имела в своем дворце превосходную мраморную статую, изображавшую Истину, (ее величество нередко указывала на ее красоты своим придворным, говоря, что из всех скульптурных произведений своего великолепного музея она невольно отдает преимущество этой статуе). – «В первый раз еще посчастливилось бедной истине поправиться венценосной особе», – сказал вполголоса один кардинал, находившийся в эту минуту в свите королевы, которая, услышав его замечание, возразила, улыбаясь: – «Не все же истины изваяны из мрамора».

Говорили, писали и неоднократно повторяли, что, когда император Константин Святой покинул Италию, чтоб основать новую столицу своей империи, он уступил папе Сильвестру город Рим и многие провинции Италии; но акта об этой уступке никогда не существовало. Это обстоятельство приводит на память ловкий ответ Иеронима Донато, венецианского посла, папе Юлию II. Папа этот просил у Донато акта о правах республики на Адриатическое море. – «Ваше Святейшество, – отвечал посланник, – акт об уступке Адриатического моря венецианцам найдете на обороте акта об уступке города Рима и других земель церковной области, сделанного императором Константином папе Сильвестру».

За несколько дней до избрания в папы Климента XIV, два кардинала вошли в его келью и сказали, что необходимо, чтоб он, а не кто другой был назначен папой. Он с иронией взглянул на них и сказал: – «Если вы пришли посмеяться надо мной, то вас слишком много, если же ваше намерение серьезно, то вас слишком мало».

Аббат Ла-Ривьер желал по своему честолюбию возвыситься до кардинальского звания и, чтоб достигнуть этого, не задумался даже изменить своему властителю и благодетелю (Гастону, герцогу Орлеанскому), желая этим угодить тем, которые могли быть полезны его видам. Вследствие этого-то обстоятельства, герцог, удалив от себя недостойного любимца, часто говаривал: – «Аббат Ла-Ривьер должен знать мне цену, потому что он несколько раз продавал меня».

До избрания своего в царя-первосвященника, Сикст V ходил сгорбившись по улицам Рима. Как только его избрали в папы, он стал ходить прямо. У него спросили о причине такой перемены, он отвечал: – «Будучи только кардиналом, я искал ключей от рая и нагибался, чтоб поднять их; теперь же, когда они у меня в руках, мне нужно смотреть только на небо».

Папа Пий VII, возвратясь в свои папcкие владения, после первого падения императора Наполеона I, издал эдикт, по которому все те, которые служили под императорским правлением, были уволены и впредь не должны были иметь притязаний ни на какую должность. На другой день, на пьедестале статуи Паскина [28] , нашли следующую надпись: – «Padre santo, padre santo, voi l’aveto unto e noi l'abiamo leccato». [Святой отец, святой отец, вы его помазали, а мы его полизали].

Известный во времена Лютера Иоганн Тецель, торговавший индульгенциями, нажи в окрестностях Лейпцига большие суммы денег и отправился дальше собирать дань с суеверов. На дороге его встретил один рыцарь и отнял у него все деньги. Тецель предал грабителя проклятию, угрожая ему в то же время карою небесною и вечными муками ада. – «Разве я не купил у тебя индульгенции на большой грех, который намерен был совершать? – спросил рыцарь. – Вот она», – продолжал он, показывая ее. Тецель должен был признать папскую подпись. – «Ну, так не стращай меня проклятиями и адом, иначе, пожалуй, народ догадается, что товар твой никуда не годится».

В праздник св. Стефана какой-то монах должен был сказать похвальное слово в честь этого святого. Так как уже было поздно, священники, которые были голодны, боясь, что проповедник слишком распространится, шепнули ему просьбу сократить проповедь. Монах взошел на кафедру и, после некоторого предисловия, сказал: – «Братие, сегодня год тому, как я сказал вам все, что можно было сказать, относительно этого святого, и так как я не слыхал, чтобы он сделал что-нибудь путное с тех пор, поэтому я и не имею ничего, что бы мог прибавить к тому, что сказал тогда». – Вслед за тем он дал благословение и сошел с кафедры.

Один неглупый францисканский монах, проповедуя в присутствии архиепископа, заметил, что прелат заснул. Тогда он, чтоб разбудить его, осмелился сказать швейцару: «Заприте двери, пастырь спит, овцы могут разбежаться. Кому же я буду возвещать слово Божие?» Эта выходка произвела такой смех в аудитории, что у apxиeпископа пропала охота спать.

Знаменитый в ХVIII веке французский проповедник Бурдалу сказал прекрасную проповедь, и некоторые из его слушателей не могли достаточно нахвалиться ее прелестями, причем каждый старался в похвалах превзойти другого. Пономарь, слушавший их, сказал им чванясь: – «Господа, ведь я-то на эту проповедь – звонил!

Один плутоватый аббат, желая продать крестьянскому дурню лошадь, сел на нее, чтоб показать ее во всей красе. но ничего не мог сделать из нее путного. Причем отказавшийся от покупки покупатель сказал ему: «Господин аббат, когда вы захотите обмануть меня, взлезайте не на лошадь, а на кафедру».

В своей молодости канцлер (ХVIII века) Сегье пришел раз в один монастырь картезианского ордена и постригся в нем. Так как он чувствовал, что его мучают искушения, которых уединение не умерщвляло, настоятель позволил ему, когда он будет чувствовать себя не в состоянии противиться плоти, звонить в колокол, чтобы созывать братию на молитву о даровании ему победы над нечистым духом. Но молодой монах стал так часто прибегать к этому исходу, что соседи монастыря пожаловались настоятелю за постоянный звон, терзавший их слух, почему были принуждены запретить ему это невольное упражнение.

Итальянский монах донес на иностранца, что тот поддерживал мнение, что земля вращается вокруг солнца. – «Вы разве забыли, – говорил ему монах, – что Иисус Навин остановил солнце?» – «Как же, – возразил иностранец, – вот именно с того то времени солнце и неподвижно».

Молодой немецкий крестьянин возвращался с урока Закона Божия. Кто-то, увидев его печальным, спросил, что с ним случилось. – «Батюшка постоянно меня бранит, – отвечал он, – намедни он меня спросил, сколько у вас Богов.» – «Ну, что, ты, конечно отвечал, что один?» – «Что вы, один! Я ему сказал, что все три, и все-таки он остался недоволен».

Крестьянин пришел исповедоваться. Священник спросил его: – «Веруешь ли ты в Бога-Сына?» – «Верую, батюшка!» – отвечал крестьянин». – «А в Бога-Отца? – прибавил духовник. – «А разве старик-то еще жив? – возразил наивно крестьянин.

Неприличное обилие различных поддельных чудес, который происходили на кладбище св. Медара, в честь диакона Париса, заставило закрыть это кладбище. На дверях его написали следующие два стиха:

De par le Roi, defense e Dieu

De faire miracle en ce lieu. [29]

Hекто, очень ревностный конвульсионер, пожелал дать почувствовать аббату Террасону весь яд этой эпиграммы. Аббат отвечал: – «Я нахожу всего смешнее то, что Бог послушался».

Знаменитый испанский проповедник, говоря в первое воскресенье поста слово об искушении, сказал, что дьявол возвел Спасителя на крышу храма, стараясь Его искусить, но увидев, с кем говорит, переменил образ действий. Зная по опыту, что есть люди, которые не соблазняются блеском почестей и богатства, дьявол предложил Ему господство над различными государствами и в зрительную трубу показал ему Италию, Германию, Францию и другие страны, но, к несчастью, Пиренейские горы закрывали Испанию, что повергло его в отчаяние, «ибо, – прибавил проповедник, – если б Иисус Христос увидал все прелести, которые она заключает, – не знаю, – не поддался ли бы Он искушению?»

Ле Камю [30] , чтобы доказать, что прелюбодеяние есть самый тяжкий грех, в одной из своих проповедей сказал: «Один человек может совершать различные грехи: богохульствовать, лгать, лжесвидетельствовать, красть, убивать; но грех прелюбодеяния, – прибавил он, – так велик, что для совершения его необходимо быть вдвоем».

В 1823 году, перед значительной толпой слушателей, состоявшей из старух и студентов, собравшихся по разным причинам вокруг кафедры церкви Св. Женевьевы, ныне Пантеон, – проповедник-иезуит старался объяснить труднообъяснимый догмат Святой Троицы. Слушатели его, по-видимому, не хорошо понимали. Выведенный из терпения, проповедник берет свою трехугольную шляпу, надевает на левый кулак, начинает вертеть ее, давая последовательно толчка по каждому углу, и вскрикивает: – «Раз, два, три, – три угла у одной шляпы! Ясно ли теперь?»

Молодой человек, собиравшийся жениться, шел с исповеди, держа в руках свидетельство об исповеди. Желая подшутить над исповедником, он возвращается и говорит ему: – «Не знаю, господин аббат, хорошо ли я исповедался. Вы забыли наложить на меня епитимью». – А разве вы не сказали мне, что женитесь»? – отвечал аббат.

За столом у одного аббата в числе гостей был иезуит со своим братом по ордену. Брат этот, мало знакомый с приличиями света, находя очень вкусным поданный соус, макал в него хлеб. Отец иезуит, возмущенный этой крестьянской привычкой, хотел толкнуть его ногой под столом, желая дать заметить неприличие его поведения, но ошибся и толкнул ногу хозяина. – «Отец мой, – отчаянно вскрикнул хозяин, – ведь не я же макаю хлеб в соус!»

Некий сумасшедший, встретив на улице аббата, вынул свою шпагу и сказал: – «Я всегда желал убить священника». Аббат, хладнокровно и не отступая, отвечал ему. – «Вложите шпагу вашу в ножны, я только дьякон и вы не достигнете вашей цели».

Какой-то прелат ел скоромный суп в пятницу. Когда он уже проглотил нисколько ложек, слуга его заметил ему, что день был постный. Прелат с досадою сказал: – «Болван! ты всегда уведомляешь меня или слишком рано, или слишком поздно».

Больному один католический священник отказался принести Святые Тайны, хотя и получил повестку от привратника. «Ничего, – сказал священник, когда узнал, что больной умер, – повестка эта ему заменить причастие».

Некто напрасно ездил в Рям за кардинальской шапкой и возвратился с сильным насморком. «Ничего нет удивительного, – заметил кто-то, – он издалека ехал без шапки».

Вo время своего мимолетного богатства, аббат Террон, проезжая в коляске по Парижу, увидал одного своих старых друзей, идущего пешком. Он велел остановить лошадей и предложил ему сесть с ним. – «Как, – сказал ему друг шутя, – вы меня еще узнаете при вашем огромном богатстве?» – «О, – отвечал ему аббат тем же тоном, – я отвечаю зa себя до двух миллионов!»

Некий крестьянин в Польше вел в город на продажу теленка, который упрямился, не хотел идти, почему крестьянин вынужден был держать его обеими рунами. На встречу подъехал ксендз верхом на лошади. – «Грубиян, – крикнул священник, – разве руки у тебя отсохли, что ты не ломаешь мне шапки?» – «Сейчас, пан каноник, – отвечал крестьянин, – потрудитесь только слезть с лошади и подержать моего артачливого теленка, пока я буду вам кланяться».

У священника одной тосканской деревни была cобака, которую он очень любил. Когда она околела, он похоронил ее на приходском кладбище. Епископ, которому хорошо было известно состояние священника, узнав об этом, призвал его к себе, намереваясь оштрафовать его на значительную сумму. Священник, в свою очередь, зная хорошо характер епископа, явился к нему, запасшись пятьюдесятью дукатами. Епископ сначала стал стращать священника тюремным заключением, как недостойного своего звания. – «Если б вы знали, ваше преосвященство, как умна была эта собачка. Всю жизнь, а в особенности при смерти своей, она выказывала свой ум, дающий ей полное право быть погребенной вместе с людьми». – «Что же она сделала особенного?» – спросил епископ. – «Она оделала свое духовное завещание и, зная, что вы находитесь в стесненных обстоятельствах, завещала вам пятьдесят дукатов, которые я и привез». Епископ принял подарок, одобрил погребение и благословил священника. Этот анекдот рассказывают как случившийся в России с русским попом и котом какого-то помещика.

Карета одного епископа была остановлена на большой дороге телегою поселянина, Сколько кучер ни кричал мужику, как ни ругал, как ни бранился, тот оставался при своем и не оставался в долгу на словах. Прелат, выведенный пз терпения, высунул голову в дверцу и, увидев толстого парня, смелого и сильного, сказал ему: – «Друг мой, вы, мне кажется, лучше выкормлены, чем выучены». – «Ваше преосвященство, – отвечал хитрый мужик, – кормим мы сами себя, а учите вы нас».

Один католический священник из прихода св. Сульция, желая заставить знаменитого банкира Самуила Берра сделать значительный дар в пользу своего прихода, присутствовал при последних минутах этого миллионера и осаждал его теми иезуитскими хитростями, которыми он владел в совершенстве. Старик (Самуилу было более 80 лет), сохранивший до конца свою веселость и тонкость ума, с трудом повернувшись к священнику, сказал ему: «Господин пастор, закройте ваши карты, я вижу вашу игру».

Разбойник, приговоренный к смерти, горько жаловался на свою судьбу. «Сын мой, – говорил духовник его, – утешься. Смерть – мгновение. Главное, чтоб ты раскаивался в грехах своих. Вспомни, что мы все смертны. Даже короли и папы не избавлены от этого». – «Правда-то правда, батюшка, – возразил разбойник, – да разница том, что их не вешают».

Известно, что конклав – собрание кардиналов для избрания папы. Некий немецкий помещик, католик, имея аудиенцию у папы Александра VII, был настолько наивен, что сказал этому папе, что ему в Риме не остается ничего видеть, кроме конклава, и что он надеется его видеть, так как он намерен пробыть в Риме еще некоторое время.

К одному из губернаторов в юго-западном крае пришел поляк-католик с просьбою определить его на открывшуюся тогда вакансию, кажется, станового пристава. Губернатор отказал просителю, сказав: «Не будь вы католик, я, зная вас за способного и дельного человека, определил бы вас на просимую вами должность. Но вся помеха в том, что вы католик». Проситель откланялся и ушел. Однако дня два спустя, он снова явился к губернатору, прося дать ему вакантную должность. – «Я вам ведь на днях говорил, что не могу исполнить вашей просьбы, так как вы католик», – возразил губернатор. – «Препятствие это теперь, ваше превосходительство, не существует – со вчерашнего дня я православный»! – С восхищением воскликнул искатель места станового. – «Теперь менее чем когда-либо я могу вас определить под свое начальство, – сказал начальник губернии, – потому что тот, кто с такою легкостью может изменить своей религии, тому ничего не значит изменить правительству и службе».

Старая барыня пришла в церковь к священнику и просила его помянуть за обедней рабов Божиих: Петра, Петра, Петра, много Петров; Ивана, Ивана, Ивана, много Иванов; Михайлу, Михайлу, Михайлу, много Михайлов; Марью, Марью, Марью, много Mapий; Анну, Анну, Анну, много Анн; Лизавету, Лизавету, Лизавету, много Лизавет и проч. проч. «Ну, словом, батюшка, помяните хоть по святцам имена всех святых: ошибки не будет». – «Хорошо, – сказал священник, – но только я не могу в толк себе взять, зачем вам нужно столько поминаний?» – «А очень просто, батюшка: я желаю помянуть во царствии небесном души всех жертв случайностей на наших железных дорогах».

Молодой крестьянин-поляк (это было в Виленской губернии) покаялся на исповеди, что он разломал у сосуда забор, за которым предполагал гнездо куропаток, которое действительно там оказалось. Духовник спросил его взял ли он куропаток? «Нет, – отвечал кающийся, – они еще слишком молоды, я думаю взять их в субботу для фрикасе в воскресенье». Ксендз, не желая упустить такого удобного случая хорошо позавтракать, отправился в субботу рано утром и сам вынул молодых куропаточек из гнезда. Крестьянин, не найдя куропаток, понял, что его духовник воспользовался его признанием, но не посмел ему ничего сказать об этом. Месяца через три ему случилось опять быть на исповеди и он покаялся, что любит молодую девушку и, в свою очередь, любим ею настолько, что может во всякое время пользоваться её благосклонностью. «Сколько ей лет?» – спросил священник. – «Семнадцать и никак не более восемнадцати». «Красива собой?» – «Первая красотка в деревне». – «А где же она живёт?» – подхватил ксендз. – «Ну, нет, батюшка, ведь это не куропатки».

Некто упал с верху лестницы, не причинив себе ушибов; кто-то сказал ему: – «Бог оказал вам большую милость». – «Как, – сказал тот, – Бог оказал мне большую милость? Он не избавил меня ни от одной ступеньки».

У сельского священника спрашивали о патроне его прихода, подразумевая, конечно, имя святого. – «Я хорошо его не знаю; а знаю его только с виду».

Священник, объясняя катехизис, сказал, что хороший христианин, ложась в постель, должен приносить Богу свое сердце. Потом он обратился к одной маленькой девочке: – «Понимаешь ли ты то, что я только что сказал?» – «Да». – «Ну, что же ты делаешь, ложась в постель?» – «Обдергиваю сзади рубашку».

Умерший в 1775 году аббат Вуазенон [31] заказал себе, не задолго до своей смерти, свинцовый гроб и показал его одному приятелю: «Вот мой последний сюртук», – сказал он и, обращаясь к своему слуге, прибавил: «Надеюсь, что ты не будешь иметь охоты украсть его».

Духовник увещевал умиравшего молодого человека поручить себя своему патрону, так как ему предстоит явиться пред Богом. «Так как мне нужно явиться самому, – отвечал молодой человек, – то зачем же мне обращаться к другому за рекомендацией»?

Один кардинал спрашивал у молодой девушки: «Какие были кардинальные, т. е. главные добродетели и сколько их»? – «Семь», – отвечала девушка. – «Какие?» И девушка перебрала ему семь смертных грехов.

Некий фат, воображавший себя философом, явился однажды к ученому отцу Удену, иезуиту. Он представляется с тем развязным и интимным видом, который так обыкновенен подобным господам. – «Отец мой, – сказал он ему, – я знаю ваши достоинства и потому не прочь вступить с вами в спор о том, что вы называете религией». – «Милостивый государь, – возражает отец Уден, – я вам откровенно признаюсь, что я всегда избегал прений в деле веры, а потому прошу вас избавить меня от вашего вызова», – «По крайней мере, – возразил молодой фат, – я очень доволен тем, что могу сообщить вам, что я атеист». – При этих словах отец Уден останавливается и молча вымеряет его довольно долгим и весьма внимательным взглядом с головы ног. – «Да что же вы, отец мой, находите во мне столь странного, что так осматриваете меня?» – «Я часто слыхал, – возразил иезуит, – об атеистах, но я до сих пор не знал – каково на вид это животное и так как мне представился случай увидать его, то я и стараюсь хорошенько рассмотреть его».

Один еврей в Берлине перешел в христианскую веру и вскоре потом встретил прежнего единоверца, который, будучи взбешен его поступком, воскликнул: «Стыд тебе за то, что ты перешел к гоям! Твой старый, честный отец перевернется в могиле от испуга, если узнает об этом». – «Что же, – отвечал новокрещенный, – перевернется, так перевернется, да не надолго: через неделю перекрестится брат мой, и тогда труп отца придет в прежнее положение».

Французский епископ, недовольный священником, не умевшим ловко отвечать ему, спросил у него: «Какой осел поставил тебя священником?» – «Вы, ваше преосвященство», – преуниженно отвечал пастор.

Лакей чистил в передней платье барина, когда вошел какой-то неизвестный человек с письмом, сказав, что ответ нужен тотчас же. Лакей бросился всех ног с письмом к своему господину, который распечатав послание, не знал, что и подумать. В письме было написано: «Удалится он – удалится оно. Останется он – останется оно». Господин в слуга вышли посмотреть в переднюю и тут увидели, что податель письма, равно как и висевшее платье исчезли. На место платья была положена бумажка, крупно написанная: «Он удалился; удаляется оно; удаляюсь я».

Некий францисканский монах часто посещал кухню одного епископа, который приказал:, своим людям иметь попечение о брате. Однажды прелат давал большой обед; случилось, что монах находился в это время у епископа. Его высокопреосвященство за обедом говорил о монахе н приглашал общество к пожертвованию в пользу его монастыря. Некоторые из дам воскликнули: «Позвольте нам, ваше высокопреосвященство, немного позабавиться над ним. Прикажите позвать его, а мы предложим ему стакан чистой воды вместо белого вина». – «Но подумайте, mesdames…» – «О, это нас позабавит… позвольте нам распорядиться только, ваше высокопреосвященство». Тотчас же лакей наливает бутылку водой, бутылку перевязывают и запечатывают. Отправляются за сборщиком, он является, – «Брат, – говорят ему дамы, – надо выпить за здоровье его высокопреосвященства и за ваше». – Монах в душе порадовался счастливому случаю. Откупоривают бутылку, наливают ему стакан по края. Лукавый францисканец замечает проделку, но не смущается и с видом глубочайшей набожности и совершеннейшего почтения говорить епископу: – «Ваше высокопреосвященство, я не буду пить, если вы не благословите этот напиток». – «Это совершенно лишнее, брат мой». – «Но я вас умоляю всеми святыми, ваше высокопреосвященство». – Дамы принимают сторону монаха и просят прелата оказать иметь это снисхождение. Прелат наконец уступает их просьбе и благословляет воду, францисканец тотчас подзываете лакея и говорит ему: – «Друг мой, отнеси это в церковь, потому что ни один францисканец никогда еще не пил святой воды».

Аббат Морелле говорил: «Надо быть вдвоем, чтобы есть индейку, фаршированную трюфелями, и я иначе никогда ее не ем. Сегодня у меня она будет к обеду и нас будет двое: индейка да я».

Рассказывали, что одного капуцина съели волки. – «Бедные животные, – сказала одна очень остроумная дама, – должно быть, голод ужасная вещь!»

Митрополит Платон однажды шестериком приехал к знаменитой княгине Дашковой, – президенту академии, которая сказала ему: «Преосвященный, вас возят шесть коней, а Христос всегда ходил пешком». – «Так, – отвечал пастырь, – Христос ходил пешком, и за ним овцы следовали, а я их не догоню и на шестерне».

Офицер переезжал реку на пароме вместе с священником, который поставил своего осла около себя. Бедное животное тряслось всеми членами. Офицер, желая подсмеяться над благочестивым отцом, начал разговор с того, что спросил о причине этого дрожанья. – «Если бы у вас, как у моего осла, – отвечал священник, – была веревка на шее, подковы на ногах и рядом с вами стоял бы священник, вы бы еще сильнее тряслись».

Одна молодая дама поцеловала Гарлея, архиепископа Парижского, известного своей безнравственностью. – «Берегитесь, – сказал ей кто-то, – господин Гардей скорее пастушок, чем пастырь!»

Придворный, отягощенный долгами, был сильно болен. – «Единственная милость, которую я прошу у Бога, – сказал он своему духовнику, – чтоб он продлил мою жизнь до тех пор, пока я заплачу свои долги». – «Это желание так хорошо, что можно надеяться, что Бог услышит вашу молитву». – «Если бы Бог оказал мне эту милость, – сказал больной, обращаясь к одному из своих старинных друзей, – я был бы уверен, что никогда не умру».

Молодая женщина была на исповеди. Задав ей нисколько вопросов, исповедник спросил ее имя. – «Отец мой, – возразила дама, – имя мое не грех».

Когда римскому папе Льву XIII в день 93-летия, пожелали сто лет жизни, он в ответ ответил: «Сын мой, не будем ставить пределов милосердию Божию!»

Всем путешествовавшим по Неаполю известен восхитительный вид картезианского монастыря. Это, может быть, прекраснейшее место на всем земном шаре. Один путешественник, упоенный этим величественным зрелищем, воскликнул в присутствии монаха этого монастыря, показывавшего ему обитель: – «Счастье здесь!» – «Да, – отвечал монах, – для проходящих».

Ребенка, сына священника, спросил учитель священной истории: – «Что такое огненная пещь?» – «Духовная консистория», – отвечал ребенок. – «Как так?» – спросил удивленный учитель». – «Да так: когда папаша едет туда, то всегда берет много, много денег, говорит: «ох, уж мне эта огненная пещь!»

Дебарро, услыхав сильный удар грома в пятницу когда он ел яичницу с свиным салом, встал из-за стола и, выкинув яичницу за окно, сказал: «Эх, как там, наверху, шумят из-за моей яичницы!»

Священник за что-то поссорился с одной из своих прихожанок и в гневе сказал ей: «Убирайтесь вон, вы не более как…» – «Господа, – сказала эта женщина, обращаясь ко многим присутствовавшим при этом особам, – я вас призываю в свидетели того, что батюшка обнаружил мою исповедь».

Епископ *** проиграл процесс, продолжавшийся двадцать лет. Ему заметили о тех заботах, которые были причинены ему этим процессом. – «Правда, – отвечал прелат, – но за то я выигрывал его в моем воображении каждый вечер в течение двадцати лет».

О знаменитом отце Бурдалу, который был более строг к слушателям, чем к исповедникам, говорили: «Он дорожится с кафедры, но дешево уступает на духу».

Одна дама, говоря о проповеднике, проповедь которого она слышала издали, сказала: «Он говорил мне руками, а я его слушала глазами»;

Франко-прусская война и вокруг нее

Рассказывают, что во время последней франко-германской войны, когда войска, предводительствуемые самим королем Вильгельмом, приближались к Клермону, то, по причине недостатка места, король, наследный саксонский принц, граф Бисмарк и некоторые другие принуждены были остановиться в деревушке в окрестностях города, брошенного уже французами, и довольствоваться сколько весьма скудным продовольствием, столько и весьма неудобным помещением. Королю и принцу посчастливилось занять какой-то полуразрушенный домишко, а графу Бисмарку со свитой и дежурными ординарцами пришлось обедать в дрянной и грязной корчме где ход был через кухню, а дверь до того низка, что граф при своем высоком росте, принужден был нагнуть голову, чтобы войти в горницу. Эго обстоятельство заставило кого-то оказать: – «Эта французская дверь совершила то, чего не смогли достигнуть ни Наполеон III, ни коалиция Европы: дверь эта заставила Бисмарка преклонить перед собою голову».

Когда, лет за сто пред тем, французский маршал Лаферте совершал свой въезд в город Мец, евреи с прочими жителями пришли к нему на поклон. Только что ему доложили, что они ждут в прихожей, он закричал:

– Я не точу видеть этих негодяев, они продали моего Господа.

Когда им передали, что маршал не может их принять, они сказали, что очень сожалеют об этом, что у них важное дело и что они принесли ему в подарок четыре тысячи пистолей. Об этом тотчас же доложили маршалу, который, приказав их впустить, прибавил: – «По правде сказать, ведь они Его еще не знали тогда».

Пленные немцы, находившиеся в Париже, когда его осаждали в 1870 г., отказывались есть лошадиное мясо и громко требовали ростбифа. На это им отвечали, что для удовлетворения их патриотизма им будут давать вареное мясо прусских лошадей, а не французских.

Во время плена императора Наполеона в Вильгельмсгэ, граф Бисмарк раз сказал своим приближенным: – «Наполеон очень вежливый человек: он не забыл, что должен был с 1867 года еще отдать визит прусскому королю».

Рассказывают, что генерал Базен, так неудачно защищавший Мец, узнав от прусского парламентера о взятии в плен НаIII-го, сказал на предложение его последовать примеру императора: – «Убирайтесь прочь! Что мне за дело до этого фанфарона: он погубил и себя и Францию, и я уже давно не считаю его своим предводителем. В Меце – я единственный начальник, и не сдамся до последней крайности». Последствия показали, как он сдержал слово.

Известно, что принц Наполеон, предвидя после Седанской катастрофы печальное положение Франции, удалился с семейством в Италию, где и жил спокойно. Однажды в обществе нескольких итальянских министров принц выразился так: – «Вы, господа, погубили Францию: всеобщая война спасла бы нас, местная же война с Пруссией губит французов, а вмешательство Италии в нашу пользу вызвало бы всеобщую войну».

Один из министров отвечал на ото: «Ваше высочество! Если приятель, у которого руки чешутся и который захочет поохладить свой пыл на беспокойном соседе, позовет меня на помощь, то я, может быть, и пойду за пим, но когда помешанный садится верхом на окно и, призывая на помощь, кидается головою вниз, то не могу же я лететь за ним, чтобы сломать себе шею в хорошем обществе!»

При осаде Берген-оп-Цома, Сент-Жермен [32] , бывший тогда генерал-лейтенантом во французской службе, увидел солдата, выходившего из подкопа и довольно быстро удалявшегося на конец траншеи, спросил подозрительным тоном и с таким же видом: – «Куда этот солдат идёт?» – «Я иду умирать», – отвечал смертельно раненый солдат и, сделав несколько шагов, упал мертвым.

Редактор парижской газеты «Фигаро», получавшей, как известно, огромную субсидию от правительства Наполеона III, выпустил в мае 1870 г. газетную утку, которая произвела довольно неприятное впечатление на французов, так как они не могли не созвать и не понять себя страшно этой уткою одураченными. Дело в том, что в начале одного из номеров своей газеты, г-н Вильмесан объявил, будто бы, вследствие семейных обстоятельств и выгодности условий, оп передал свою газету представителям крайней оппозиционной партии, так называемым «красным». Для замаскирования подобного кунштюка, г. Вильмесан наполнил весь номер газеты статьями самого крайнего содержания, едва ли не превосходящими, по резкости, содержания статей покойной «Марсельезы». Только на другой день редактор сделал оговорку, в которой заявляется, что все вышеописанное не более как утка, что редактор допустил ее для того только, чтобы доказать, как легко писать крайне либеральные статьи. Многие из читателей, в простоте своей, поверили газетной утке. В среде добродушных, попавшихся на удочку «красного номера Figaro», оказался парижский полицейский префект. Вследствие этого Наполеон сказал своему префекту: «Я думал, что вы проницательнее». Таким образом оказалось, что шутка была допущена о соизволения самого императора.

Рассказывают, что быструю и неожиданную смену коменданта Бараге-д’Илье в Париже, во время последней франко-германской войны, следует приписывать следующему разговору его с императрицей Евгенией или тогдашней регентшей, пославшей за ним для совещания. – «Отвечаете ли вы за безопасность столицы?» – опросила она, выслушав объяснения маршала. – «Да, я надеюсь сохранить спокойствие в Париже», – твердо ответил комендант. – «Ну, а отвечаете ли вы за безопасность династии?» – «О! о ней никто не думает! – резко возразил маршал, – у Франции одна мысль теперь – прогнать немцев а потом уже решать остальное».

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление
  • Собрание перлов всемирного остроумия составленное В. Поповым. О роли острословия в истории человечества
  • Глава 1. Остроумие и юмор из Всемирной истории

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Альманах всемирного остроумия №1 (В. Попов) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Карта слов и выражений русского языка

Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.

Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.

Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.

Источник:

kartaslov.ru

Всемирное остроумие в городе Новосибирск

В нашем каталоге вы всегда сможете найти Всемирное остроумие по разумной цене, сравнить цены, а также изучить похожие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка товара может производится в любой населённый пункт России, например: Новосибирск, Воронеж, Брянск.