Книжный каталог

Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Книга является последним дореволюционным академическим курсом истории. Впервые он вышел в 1912 1914 годах, позже был переработан и существенно дополнен. Курс состоит из 41 лекции. В нем дана характеристика исторического развития до конца XVIII века, описано положение России к началу XIX века. Подробно рассмотрены события XIX века, в этих главах собран и обобщен огромный фактический материал, касающийся всех исторических процессов и явлений периода. Курс в целом выдержан в либеральном духе. Его отличают четкость формы и ясность изложения, подробный подход к научной работе.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века 1139 р. litres.ru В магазин >>
Александр Александрович Кизеветтер Девятнадцатый век в истории России Александр Александрович Кизеветтер Девятнадцатый век в истории России 0 р. litres.ru В магазин >>
Александр Александрович Кизеветтер Из истории законодательства в России XVII-XIX вв. Александр Александрович Кизеветтер Из истории законодательства в России XVII-XIX вв. 0 р. litres.ru В магазин >>
Андрей Светенко Что сгубило генерала Корнилова. Часть 2 Андрей Светенко Что сгубило генерала Корнилова. Часть 2 49 р. litres.ru В магазин >>
Андрей Светенко Что сгубило генерала Корнилова. Часть 1 Андрей Светенко Что сгубило генерала Корнилова. Часть 1 49 р. litres.ru В магазин >>
Колпаков С. Атлас. История России с древнейших времен - начало ХХI века. 10-11 классы. Полный курс истории России Колпаков С. Атлас. История России с древнейших времен - начало ХХI века. 10-11 классы. Полный курс истории России 221 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Колпаков С. Атлас. 10-11 классы. История России с древнейших времен - начало XXI века. Полный курс истории России Колпаков С. Атлас. 10-11 классы. История России с древнейших времен - начало XXI века. Полный курс истории России 221 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Курс истории России XIX века

Курс истории России XIX века. Корнилов А.А.

М.: Высшая школа, 1993. - 448 с.

Курс лекций по русской истории XIX в. А.А. Корнилова, выдающегося русского ученого, до сих пор является уникальным как по четкости формы и ясности изложения, так и по богатству фактического материала, причем в этом отношении он даже превосходит лекции С.М. Соловьева и В.О. Ключевского.

"Курс. " выдержал два издания в 1912-1914 гг. и в 1918 г. и с тех пор, как и другие работы А.А. Корнилова, в нашей стране не публиковался. Книга представляет собой библиографическую редкость.

Корнилов Александр Александрович (30.11.1862, Петербург – 26.04.1925, Ленинград), русский историк, писатель.

Из потомственных дворян; родился в семье морского офицера. Окончил в 1886 историко-филологический факультет Петербургского университета.

Служил комиссаром по крестьянским делам в Царстве Польском, в 1894 – 1900 чиновником по особым поручениям при иркутском генерал-губернаторе. В апреле 1901 за участие в протесте 42 литераторов против избиения молодежи на площади перед Казанским собором в Петербурге выслан в Саратов. В 1904 жил в Париже, работал в редакции журнала П.Б. Струве "Освобождение". Участвовал в образовании партии кадетов, секретарь и член ЦК. По мнению многих, Корнилов был одним из тех работников, на которых держалась партия. С 1909 профессор Петербургского политехнического института (читал курс истории России XIX века).

В сентябре 1917 Корнилов тяжело заболел, перенес два инсульта и для поправки здоровья был вынужден несколько лет прожить в Кисловодске, где был лектором Кисловодского народного университета.

С 1920 в Петрограде, профессор экономического факультета 1-го Петроградского политехнического института (до середины 1923). В дальнейшем занимался научной работой.

Сочинения: Крестьянская реформа. СПБ, 1905; Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России, СПБ, 1905; Общественное движение при Александре II (1855-1881). Историч. очерки, М., 1909; Годы странствий Михаила Бакунина, М.- Л., 1925.

Источник:

www.alleng.ru

Скачать Курс истории России 19 века - Корнилов А

Решение задач по математике онлайн

Курс истории России 19 века - Корнилов А.А. - 1993г.

Курс лекций по русской истории XIX в. А.А. Корнилова, выдающегося русского ученого, до сих пор является уникальным как по четкости формы и ясности изложения, так и по богатству фактического материала, причем в этом отношении он даже превосходит лекции С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. "Курс. " выдержал два издания в 1912-1914 гг. и в 1918 г. и с тех пор, как и другие работы А.А. Корнилова, в нашей стране не публиковался. Книга представляет собой библиографическую редкость.

Корнилов Александр Александрович (30.11.1862, Петербург – 26.04.1925, Ленинград), русский историк, писатель. Из потомственных дворян; родился в семье морского офицера. Окончил в 1886 историко-филологический факультет Петербургского университета. Служил комиссаром по крестьянским делам в Царстве Польском, в 1894 – 1900 чиновником по особым поручениям при иркутском генерал-губернаторе. В апреле 1901 за участие в протесте 42 литераторов против избиения молодежи на площади перед Казанским собором в Петербурге выслан в Саратов. В 1904 жил в Париже, работал в редакции журнала П.Б. Струве "Освобождение". Участвовал в образовании партии кадетов, секретарь и член ЦК. По мнению многих, Корнилов был одним из тех работников, на которых держалась партия. С 1909 профессор Петербургского политехнического института (читал курс истории России XIX века). В сентябре 1917 Корнилов тяжело заболел, перенес два инсульта и для поправки здоровья был вынужден несколько лет прожить в Кисловодске, где был лектором Кисловодского народного университета. С 1920 в Петрограде, профессор экономического факультета 1-го Петроградского политехнического института (до середины 1923). В дальнейшем занимался научной работой. Сочинения: Крестьянская реформа. СПБ, 1905; Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России, СПБ, 1905; Общественное движение при Александре II (1855-1881). Историч. очерки, М., 1909; Годы странствий Михаила Бакунина, М.- Л., 1925.

Автор: Корнилов А.А.

Год издания: 1993

Формат: DJVU

Размер файла: 32,5 Мб

Если хотите пожаловаться на книгу, то оставьте сообщение в форме обратной связи

Книги (учебники) Рефераты ЕГЭ и ОГЭ тесты онлайн Игры, головоломки Построение графиков функций Орфографический словарь русского языка Словарь молодежного слэнга Каталог школ России Каталог ССУЗов России Каталог ВУЗов России Список задач Нахождение НОД и НОК Упрощение многочлена (умножение многочленов) Деление многочлена на многочлен столбиком Вычисление числовых дробей Решение задач на проценты Комплексные числа: сумма, разность, произведение и частное Системы 2-х линейных уравнений с двумя переменными Решение квадратного уравнения Выделение квадрата двучлена и разложение на множители квадратного трехчлена Решение неравенств Решение систем неравенств Построение графика квадратичной функции Построение графика дробно-линейной функции Решение арифметической и геометрической прогрессий Решение тригонометрических, показательных, логарифмических уравнений Вычисление пределов, производной, касательной Интеграл, первообразная Решение треугольников Вычисления действий с векторами Вычисления действий с прямыми и плоскостями Площадь геометрических фигур Периметр геометрических фигур Объем геометрических фигур Площадь поверхности геометрических фигур

Конструктор дорожных ситуаций

Источник:

www.mathsolution.ru

Курс истории России XIX века

Курс истории России XIX века. Корнилов А.А.

М.: Высшая школа, 1993. - 448 с.

Курс лекций по русской истории XIX в. А.А. Корнилова, выдающегося русского ученого, до сих пор является уникальным как по четкости формы и ясности изложения, так и по богатству фактического материала, причем в этом отношении он даже превосходит лекции С.М. Соловьева и В.О. Ключевского.

"Курс. " выдержал два издания в 1912-1914 гг. и в 1918 г. и с тех пор, как и другие работы А.А. Корнилова, в нашей стране не публиковался. Книга представляет собой библиографическую редкость.

Корнилов Александр Александрович (30.11.1862, Петербург – 26.04.1925, Ленинград), русский историк, писатель.

Из потомственных дворян; родился в семье морского офицера. Окончил в 1886 историко-филологический факультет Петербургского университета.

Служил комиссаром по крестьянским делам в Царстве Польском, в 1894 – 1900 чиновником по особым поручениям при иркутском генерал-губернаторе. В апреле 1901 за участие в протесте 42 литераторов против избиения молодежи на площади перед Казанским собором в Петербурге выслан в Саратов. В 1904 жил в Париже, работал в редакции журнала П.Б. Струве "Освобождение". Участвовал в образовании партии кадетов, секретарь и член ЦК. По мнению многих, Корнилов был одним из тех работников, на которых держалась партия. С 1909 профессор Петербургского политехнического института (читал курс истории России XIX века).

В сентябре 1917 Корнилов тяжело заболел, перенес два инсульта и для поправки здоровья был вынужден несколько лет прожить в Кисловодске, где был лектором Кисловодского народного университета.

С 1920 в Петрограде, профессор экономического факультета 1-го Петроградского политехнического института (до середины 1923). В дальнейшем занимался научной работой.

Сочинения: Крестьянская реформа. СПБ, 1905; Очерки по истории общественного движения и крестьянского дела в России, СПБ, 1905; Общественное движение при Александре II (1855-1881). Историч. .

Отдохни - посмотри картинки,приколы и смешные статусы Разные афоризмы Цитаты и Статусы со смыслом Приколы из школьных сочинений Фото приколы

Смотрим еще приколы и все для учебы (на новой странице)

Раздел: История России История России для студентов Полезности Цитаты и афоризмы

“ Слеп физик без математики. ” -- М.В. Ломоносов

Запомнить сайт ГДЗ Онлайн Учебники Онлайн Разделы Центра Цитаты из книг Цитаты и афоризмы

“ Математика - это язык, на котором говорят все точные науки. ” -- Н.И. Лобачевский

Источник:

advice-me.ru

Русский XIX век: власть, свобода, закон

Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века

  • Жизнь по разным понятиям.

  • Русский XIX век: власть, свобода, закон. К 150-летию со дня рождения Александра Александровича Корнилова

    Корнилов будет интересовать нас сегодня, прежде всего, как историк, изучавший российское ХIХ столетие. Именно на этом столетии сосредоточил он свое исследовательское внимание, посвятив ему несколько работ – в том числе, обобщающий «Курс истории России ХIХ века». Такое пристальное фокусированное внимание не было случайным. Оно проистекало из общей оценки Александром Александровичем того периода, начало которого он отсчитывал с правления Екатерины II, как периода для России нового, принципиально отличного от предшествующего.

    Корнилов описывает его как движение власти и общества от закрепощения всех сословий государством к регулируемой и защищаемой законом свободе. Движение, в котором шаги вперед чередовались с откатами назад, и которое ко времени, когда жил Александр Александрович, так и не завершилось. Оно, как мы знаем, не завершилось и до сих пор. Но это значит, что ответ на вопрос о том, что способствовало и что препятствовало движению России к правовому государству в прошлом, остается актуальным, соединяющим прошлое с настоящим и настоящее с прошлым. Равно как и вопрос о причинах циклического чередования реформ и контрреформ в России.

    У Корнилова, правда, мы не находим концептуального объяснения фатальной российской цикличности и ее природы. Он – не из числа историков-концептуалистов. Но мы находим у него богатейший фактический материал, позволяющий судить о том, как в зигзагообразном движении от закрепощения к свободе и праву проявлялись самые разные интересы и ценности.

    Мы видим, как и почему в то или иное время действуют верховная власть, различные группы дворянства, бюрократии, интеллигенции, как ведет себя крестьянство. Мы видим, какое влияние оказывают на эти действия меняющиеся внутренние и внешние факторы. Мы видим также, как на протяжении ХIХ века меняются различные институты: Корнилов детально описывает разнонаправленные перемены в государственном управлении и местном самоуправлении, в судах и армии, в политике, касающейся печати и просвещения. Нам, осведомленным об опыте всего ХХ-го и начала ХХIвека, эта впечатляющая эмпирическая панорама представляет ценнейший материал для концептуального осмысления отечественной истории. Ведь другого столь обстоятельного и многоаспектного описания русского ХIХ столетия, насколько знаю, в России после Корнилова не появлялось.

    Как и на прежних наших встречах, посвященных крупным фигурам отечественного либерализма и проводимых нами совместно с Фондом «Русское либеральное наследие», вводный доклад представит руководитель этого Фонда Алексей Кара-Мурза. Потом будут еще два докладчика. Прошу вас, Алексей Алексеевич.

    Алексей КАРА-МУРЗА (заведующий отделом Института философии РАН, президент Фонда «Русское либеральное наследие»):

    «Русская история ХIХ века – это для Корнилова принципиально другая история в сравнении со всей предыдущей»

    Читатели работ Корнилова бывают обычно поражены обилием в них фактического материала и обстоятельностью изложения. Его принято считать строгим «объективистом» в описании истории. Между тем, профессиональные знатоки его творчества усматривают в фундаментальных трудах Александра Александровича некий сквозной «стержень», хотя и формулируют его по-разному. Об этом наверняка еще будет сегодня разговор и, возможно, даже спор.

    Я выскажу свою точку зрения: таким смысловым стержнем корниловских текстов является проблема прогресса в истории, его цена, способы его достижения, обратимость и необратимость прогресса. Для Корнилова, как классического либерала, прогресс – это раскрепощение сословий в России, формирование гражданского общества и правового государства, эмансипация личности. Если формулировать конкретнее, то Корнилов, на мой взгляд, все время держит в уме один вопрос: что надежнее обеспечивает прогресс? Креативная сильная личность и ее авторитет, издаваемые государством законы или функционирующие в социуме общественные институты? Выяснить соотношение этих трех компонентов в истории России ХIХ века – это и есть главная исследовательская задача Корнилова.

    Он исходит из того, что XIX век в России – век ее новейшей истории. И в этом – оригинальность его подхода. Вместе с тем, Александр Александрович, по его собственному признанию, считает себя продолжателем работы своего учителя Ключевского - правда, учителя заочного, потому что Корнилов учился не в Москве, а в Петербурге, причем не на историческом, а на юридическом факультете. Ключевский, как известно, исследовал, в основном, более ранние периоды российской истории. Новейшая русская история, XIXвек – это для Корнилова принципиальнодругая история, о чем Игорь Моисеевич уже упоминал. В чем же видит он ее своеобразие?

    История, которой занимался Ключевский, – это, по Корнилову, история «собирания русских земель», формирования и укрепления государственной территории. Но эта задача, поставленная еще Иваном III, при Петре Iи Екатерине IIбыла в целом выполнена при параллельном ослаблении соседей – Швеции, Польши, Турции. И вот здесь-то в истории России и происходит поворот, здесь-то и начинается ее новейшая история. Теперь главной задачей вместо внешнего возвеличивания государства становится благополучие граждан. Теперь, как пишет Корнилов, «начинается постепенное раскрепощение сословий, закрепощенных в борьбе за территорию». И именно этот процесс раскрепощения, начавшийся с Екатерины, его и интересует, именно этот процесс он изучает и описывает. Изучает и описывает, имея в виду три упомянутых мной компоненты истории - личность, законы, институты.

    Я остановлюсь лишь на первой из них. На том, какой видится Корнилову роль отдельных личностей и их идей в истории российского раскрепощения, в зигзагообразном движении России от власти авторитета к власти закона и институтов. Я имею в виду личности и идеи и царствующих персон, и тех, кто их окружал и оказывал на них влияние, и тех, кто выступал с программами преобразований от имени общества.

    Эксцентрическая личность Павла I, правлением которого завершался русский ХУIIIвек и начинался век ХIХ, стала, по Корнилову, первой преградой на пути к раскрепощению, начавшемуся при Екатерине II. Это был резкий разворот от прогресса к реакции, когда власть осуществлялась при полном небрежении к законам и институтам. Александр Александрович соглашается с Карамзиным, который писал, что Павел «господствовал всеобщим ужасом, не следуя никаким уставам, кроме своей прихоти». Интересная деталь, на которую обращает внимание Корнилов: когда Александр I взошел на престол, он амнистировал около 15 тысяч человек, репрессированных во внесудебном порядке лично Павлом.

    Александр I, его личность и его реформаторские замыслы – объект пристального внимания историка. В том числе, и потому, что на примере деятельности этого императора можно было наглядно показать, что для осуществления реформ необходимо не только желание правителя их осуществлять. Требуются еще и люди, которые готовы и способны реформы проектировать, и которым можно было бы доверять. Между тем, вокруг Александра, как показывает Корнилов, после убийства заговорщиками Павла таких людей, на которых новому императору можно положиться, не обнаруживалось. Панину и Палену – инициаторам убийства - он не верит, других нет. Он получил власть в стране, где, по его собственным словам, сказанным еще в бытность великим князем своему наставнику Лагарпу, «все грабят, почти не встретишь честного человека».

    Император, как известно, вызвал тогда - в основном из-за границы - своих «молодых друзей»: Строганова, Чарторыйского, Кочубея, Новосильцева. Они долгое время, практически тайно (и от двора, и от страны) заседают в потайных комнатах Зимнего дворца, готовят планы будущих преобразований и законов. Именно в их кругу начинает свою карьеру Сперанский, которому и суждено было стать главным идеологом и разработчиком реформ, призванных обеспечить трансформацию власти авторитета во власть закона. Но его идеи столкнулись с идеями другой личности, имевшей другие, чем Сперанский, представления о прогрессе. Они столкнулись с идеями Карамзина.

    В чем видел прогресс Карамзин, в первые годы после воцарения Александра бывший еще западником и либералом? Он видел его в просвещении и возрастании роли общественного мнения, его влияния на деятельность должностных лиц. «Теперь лестно и славно, - цитирует Карамзина Корнилов, - заслужить вместе с милостью Государя и любовь просвещенных россиян». Таков карамзинский критерий прогресса применительно к государственному управлению: людям, его осуществляющим, важна не милость монарха, как было при Павле, а любовь граждан. Для Корнилова, однако, такой критерий явно не достаточен, и он усматривает в нем исток будущих идейных расхождений Карамзина со Сперанским. «Вот максимум гражданских мыслей и чувств, - восклицает он не без иронии, - до которых доходил тогда Карамзин!»

    Попутно все же спрошу: много это или мало? Прошли ли мы хотя бы этот этап? Есть ли у нас сегодня государственные деятели, которых граждане просто любят за их, пользуясь словами Карамзина, «чистую добродетель»?

    Как бы то ни было, спор Карамзина и Сперанского (в основном, заочный) для Корнилова очень важен, для него это - первая важнейшая концептуальная развилка в истории российского раскрепощения. Да, он здесь всецело на стороне Сперанского, но и аргументацию Карамзина игнорировать не может.

    Итак, тезис Сперанского (цитирую по Корнилову): «Сменить шаткое своеволие на свободу верную». То есть нужна не власть лиц, не власть авторитета, а власть закона и основанная на них власть институтов. Почему? Да просто потому, что власть авторитета падает, и правовое государство в этих условиях – не роскошь, а императив выживания. «Симптомами того, что момент для реформы созрел, - не без сочувствия пишет Корнилов, - он (Сперанский) признает падение в обществе уважения к чинам, орденам и вообще к внешним признакам власти, упадок нравственного престижа власти, рост духа критики действия правительства. Он указывает на невозможность при таких условиях частных исправлений существующей системы… и приходит к выводу, что наступило время переменить старый порядок вещей».

    А вот позиция Карамзина. В своей записке «О древней и новой России», представленной Александру Iчерез великую княгиню Екатерину Павловну, Карамзин – к тому времени уже консерватор – высказывается против плана Сперанского и утверждает, что вместо всех реформ достаточно было бы подыскать 50 хороших губернаторов и обеспечить стране хороших духовных пастырей. А об ответственности министров Карамзин говорит так: «Кто их избирает? Государь. Пусть он награждает достойных своей милостью, а в противном случае удаляет недостойных без шума, тихо и скромно. Худой министр есть ошибка государева: должно исправлять подобные ошибки, но скрытно, чтобы народ имел доверенность к личным выборам царским».

    Двести с лишним лет прошло после этой полемики, а она все еще актуальна. Потому что и в дальнейшем правители России, как и в начале ХIХ века, даже будучи инициаторами реформ, всегда склонны были, в конечном счете, больше прислушиваться к доводам карамзинского толка. А как это выглядело при Александре I, Корнилов описывает очень хорошо и подробно.

    Кстати, о Карамзине хочу сказать и несколько слов от себя (все-таки он – мой пращур). Дело в том, что ко времени спора со Сперанским не так уж он и изменился, как пишут некоторые исследователи, по сравнению с временами «Писем русского путешественника» и раннего «Вестника Европы». Карамзин – либерал по отношению к самодурству Павла. По отношению же к законничеству Сперанского, он – консерватор. Такой тип людей в России тоже воспроизводится постоянно, мы можем наблюдать его и сегодня. По отношению к Сталину они - либералы, а по отношению к сторонникам европейской правовой государственности – консерваторы.

    Еще одна развилка эпохи Александра I, которой Корнилов уделяет внимание, - столкновение личностей и идей уже не во власти и околовластных кругах, а в обществе. Или, говоря точнее, в «тайных обществах» будущих декабристов, где в последний период александровского царствования шли споры о путях русского прогресса. Споры сторонников двух позиций – «заговорщическо-якобинской» и просветительской.

    Признанный лидер «якобинцев» – Павел Иванович Пестель. Он же и главный идеолог «Союза спасения, или Общества истинных и верных сынов Отечества» (по типу общества итальянских карбонариев). Но Пестель был вынужден покинуть столицу и уехать со своим шефом князем Витгенштейном в Южную армию, в Тульчин. И после его отъезда побеждает «просветительская» линия – преобразовать тайное общество по типу немецкого тугенбунда, то есть союза добродетели. В результате «Союз спасения» переименовывается в «Союз благоденствия», занимавшийся, помимо собственно просвещения (прежде всего, в армии), помощью крестьянам, проектированием новой судебной системы и разработкой мер по развитию экономики (с публикацией, по возможности, соответствующих текстов в печати).

    Эта развилка очень важна для Корнилова. Равно как и последующее возникновение на месте Союза благоденствия двух тайных революционных обществ – Северного, ориентированного на преобразование государства в ограниченную народным волеизъявлением монархию, и Южного (во главе с Пестелем), ориентированного на республику с предшествующей ее установлению временной военной диктатурой. Это для Корнилова важно, потому что похожие линии размежевания в российском образованном обществе, ориентированном на системные перемены, наблюдались и потом, и Корнилов описывает их не менее обстоятельно…

    Прямо он почти ничего не оценивает. Он описывает русскую историю как противоборство сил реакции и прогресса, показывая при этом, что представления о путях прогресса у разных людей были разные.

    Следующий важнейший смысловой узел у Корнилова – начало реформ Александра II. Историк фиксирует ситуацию, очень схожую с той, что имела место в первые годы после восхождения на престол его дяди Александра I. Снова та же проблема: реформаторские замыслы некому переводить в конкретные проекты и проводить в жизнь.

    Александру II досталась в наследство консервативная команда его отца: канцлер Нессельроде, военный министр Долгоруков, министр внутренних дел Бибиков, шеф жандармов Орлов, министр двора – Адлерберг. На этом фоне даже очень умеренные Киселев и Блудов считались в публике чуть ли не «либералами». Оказалось, что Александр Николаевич мог доверять только родному брату (на девять лет младше себя) Константину Николаевичу, да еще Якову Ростовцеву. Их давно сблизила совместная работа в Главном управлении военно-учебных заведений, шефом которых был наследник-цесаревич. Но в либеральных кругах у Ростовцева очень плохая репутация – известно было, что в ходе процесса над декабристами он все, что знал, «честно рассказал» императору Николаю.

    О том, как и откуда пришла новая реформаторская команда, Корнилов пишет немного, но я этим вопросом занимался специально. Она пришла через салон тети императора, великой княгини Елены Павловны. Причем большую часть года этот салон был за границей – то в Риме, то в Ницце. Именно оттуда вышли практически все главные деятели будущих реформ. Среди них и Николай Алексеевич Милютин – главный мотор крестьянской реформы, кумир молодого Александра Корнилова.

    Впоследствии, однако, Александр Александрович несколько скорректирует свои представления об «идеальном реформаторе». Его новым героем станет Виктор Антонович Арцимович, губернатор Калуги в 1858–1862 годах. Корнилов посвятит ему фундаментальное исследование, основанное полностью на архивных материалах, – «Крестьянская реформа в Калужской губернии при В.А. Арцимовиче». Чем же отличался Арцимович от Николая Милютина?

    Прежде всего, тем, что он был не просто талантливейшим «либеральным бюрократом». Арцимович, как показал Корнилов, делал то, к чему Милютин расположен не был, а именно - давал простор общественным силам и на них опирался. В том числе, кстати, и на возвращенных из ссылки декабристов - Гавриила Батенькова, который в начале 1820-х годов в Иркутске сотрудничал еще со Сперанским, князя Евгения Оболенского и других. Повторю еще раз: прогресс в раскрепощении России Корнилов рассматривает не только с правовой и институциональной точек зрения. Он рассматривает его и с точки зрения личностных особенностей и идейных установок тех людей, на долю которых выпало раскрепощение осуществлять. И если вспомнить, скажем, о типологических личностных отличиях тех, кто проводил посткоммунистические реформы в России, от реформаторов Восточной Европы, то такой подход предстанет, по меньшей мере, как заслуживающий внимания.

    В конце 1860-х жизненные пути Николая Милютина и Виктора Арцимовича пересеклись в Царстве Польском, где оба занимали самые высокие должности. Каждый понимал свой гражданский долг по-своему. Милютин проводил крестьянскую реформу, полагая, что земля сделает польского крестьянина лояльным русскому царю. Но при этом вел жесткую русификаторскую политику. Арцимович же считал принудительную русификацию не источником порядка, а источником потенциальной смуты. Может, потому, что сам был потомком польского шляхтича и католиком по вероисповеданию. И такой строй мыслей, в котором приоритет в процессе раскрепощения отдается не принуждению, а защищенной законом свободе, Корнилову был ближе, чем строй мыслей «либеральных бюрократов».

    Между прочим, Корнилов и сам дважды пытался быть таким «либеральным бюрократом». Первый раз – как раз во время работы в Польше (1886 – 1892). После защиты магистерской работы на юрфаке Корнилов был назначен комиссаром по крестьянским делам в Конском уезде Радомской губернии Царства Польского. Там он проверял на практике свою тогдашнюю идею о государстве как потенциальном источнике и двигателе прогресса. Идею, от которой впоследствии отказался, придя к выводу, что главным субъектом раскрепощения общества может быть лишь само общество.

    История повторилась в конце 1890-х годов в Восточной Сибири. Корнилов работал в Иркутске, где ему покровительствовал губернатор Александр Дмитриевич Горемыкин (не путать с печально известным Иваном Логгиновичем Горемыкиным). Но на смену ему в 1900 году пришел новый губернатор Пантелеев, бывший до того командиром Отдельного корпуса жандармов, после чего Корнилов сразу ушел в отставку. Он и раньше уже начинал сомневаться в продуктивности для России самой идеи реформ, осуществляемых «либеральной бюрократией», а теперь распрощался с ней окончательно.

    Я не случайно, говоря о Корнилове-историке, останавливаюсь на этих биографических подробностях. Они проливают дополнительный свет и на корниловский подход к изучению русского раскрепощения. Понимая его как движение от власти авторитета к власти закона и институтов, он, повторю еще раз, исходил из того, что характер этого движения в значительной степени определяется качествами личностей, которые его осуществляют. В том числе, и тем, насколько осознают они роль общества в данном процессе. А также тем, какие типы личностей выдвигает на роль своих лидеров само общество. И все это мы находим в его работах по русской истории ХIХ столетия. Но находим не в оценках тех или иных принимавшихся законов или исторических персонажей, чего Корнилов старается избегать, а в предельно объективном описании и конкретных действий представителей власти, и их личностных особенностей, равно как и действий и личностных особенностей представителей общества.

    В заключение же хочу сказать вот о чем. Александр Александрович Корнилов – давнишний объект внимания нашего фонда «Русское либеральное наследие». В 2005 году нам удалось реализовать проект в Иркутске, где Корнилов, как я уже говорил, работал чиновником по особым поручениям в канцелярии губернатора. Мы установили на этом здании (сейчас там один из факультетов университета) мемориальную доску. Я очень надеюсь, что до конца этого юбилейного для Корнилова года нам удастся провести аналогичные мероприятия в Саратове, где Корнилов работал позднее, в первые годы ХХ века - сначала журналистом, а потом числясь помощником присяжного поверенного. Собственно, в Саратове Корнилов и стал по-настоящему профессиональным историком. Тем Корниловым, которого мы сегодня чествуем и обсуждаем.

    Докладчик воспроизвел некоторые цитаты из Карамзина и Сперанского, заимствованные у Корнилова. Но у Александра Александровича можно найти и массу других высказываний, в которых самые разные исторические фигуры – от императоров до революционеров – декларируют цели и мотивы своего поведения. Да, на собственное концептуальное осмысление русского ХIХ века Корнилов не претендовал. Тот факт, что он, наряду с ролью законов и социальных институтов в общественном развитии, рассматривал и роль исторических личностей, не свидетельствует, по-моему, о концептуальном осмыслении хотя бы потому, что одни и те же личности в разных обстоятельствах демонстрировали разные представления относительно необходимых стране законов и институтов. Но описанная Корниловым история мотиваций представляет очень ценный материал для такого осмысления.

    И еще одно замечание. В своем сообщении Алексей Алексеевич опустил изложение Корниловым периодов царствований Николая I и Александра III. А между тем изложение это тоже представляет интерес. И именно потому, что историк, о котором мы сегодня говорим, привлекает наше внимание не только к действиям, но и к мотивам. Под этим углом зрения привычное нам деление эпох и исторических личностей на «реакционные» и «прогрессивные», которым руководствовался и Корнилов, не выглядит столь уж безусловным. Он показывает, например, что намерений освободить крестьян у «реакционного» Николая I было не меньше, чем у «прогрессивного» Александра I, но намерения эти вытеснялись другой мотивацией, которая под влиянием внешних и внутренних вызовов становилась доминирующей. Он показывает также, что аналогичный конфликт мотиваций имел место и в сознании Александра I, в результате чего в последние годы его правления «реакционное» тоже возобладало над «прогрессивным». И с Александром II случилось то же самое: уже после выстрела Каракозова в 1866 году, а отнюдь не после убийства императора в 1881-м, Россия, по мнению Корнилова, вошла в период реакции, который продолжался до 1905 года.

    Такой подход можно принимать или отвергать, но именно акцент на субъективных мотивациях и их изменчивости, вызываемой различными (в том числе, и случайными) обстоятельствами, и позволил, возможно, сделать изложение истории столь «объективистским».

    Леонид ВАСИЛЬЕВ (профессор НИУ ВШЭ):

    Андрей ЛЕВАНДОВСКИЙ (доцент исторического факультета МГУ):

    «Александр Корниловэтопример человека, у которого жизнь является продолжением его исторической концепции, а историческая концепция определяет жизнь»

    Да, я волею судеб стал корниловедом. Мне мой незабвенный научный руководитель Иван Антонович Федосов подарил эту тему в середине 1970-х годов, за что я ему до сих пор благодарен.

    Начну с того, что Корнилов был человеком в высшей степени работоспособным и продуктивным. Сохранился его совершенно потрясающий фонд. Шеф, помнится, мне сказал: «Ты, Андрюша, посмотри, там вроде фондик есть». Оказалось, что в «фондике» том, чудом сохранившемся, - 1678 единиц хранения. Там есть буквально всё, начиная от детских записных книжек с каракулями и кончая всеми подготовительными материалами ко всем работам. И еще после него осталась огромная библиотека, которую его вдова передала в Салтыковку.

    Александр Александрович оставил нам не только свой замечательный «Курс истории России ХIХ века». Его перу принадлежит и книга «Молодые годы Михаила Бакунина». Она не до конца продумана и местами неудачна, но это весьма интересная компоновка материалов из богатейшего архива Бакуниных. Кстати, именно эта книга и представленная в ней картина эпохи послужила основным источником для «Берега Утопии» Томаса Стоппарда. Много у Корнилова и популярных статей, очень умно и выразительно написанных.

    Но наибольший вклад в изучение отечественной истории Александр Александрович внес, на мой взгляд, как историк академический. У него есть работа непреходящего значения, которая, правда, выходит за обозначенные тематические рамки сегодняшнего обсуждения. Корнилов очень интенсивно и, по-моему, как никто удачно работал с материалами губернских комитетов времен подготовки крестьянской реформы. Сохранились и подготовительные материалы к этой работе. В том числе, и огромные листы бумаги, на которых выписаны данные по всем параметрам деятельности всех сорока с лишним комитетов. И, анализируя этот материал, Корнилов впервые в русской исторической науке отошел от идеалистической интерпретации реформы и борьбы вокруг нее как преимущественно борьбы идей, духовной борьбы добра и зла, прогресса и реакции, а не материальных интересов.

    Он убедительно показал, что помещики, разрабатывая вопрос о реформе, постоянно думали именно о своих материальных интересах. Показал, как это отражалось в документах, и к чему это, в конечном счете, привело. В данном случае, как и во всех других, Корнилов пытался не отходить от своего основного подхода к изучению отечественной истории, трактуемой им как история закрепощения и раскрепощения сословий государством. Подхода, при котором материальным интересам отводилась отнюдь не главная роль. Но в анализе конкретного материала Корнилов всегда очень добросовестен. И то, что в общей схеме выглядит второстепенным, в статье «Губернские комитеты по крестьянскому вопросу» выступило на передний план. Это тот редкий случай, когда тема была закрыта навсегда.

    Теперь о корниловском «Курсе российской истории ХIХ века». Я согласен с тем, что «Курс» этот редкостно фактурен. И потому он представляет собой неумирающее произведение, которым до сих пор можно и нужно пользоваться. Его можно рекомендовать студентам, потому что такой грамотной и компактной компоновки огромного материала они больше нигде не найдут.

    Игорь Моисеевич Клямкин сказал, что «Курс» этот лишен концептуальности. Мне, однако, так не кажется, хотя концептуальность, соглашусь, прослеживается в нем не всегда ясно, а идеи общего характера проходят как бы пунктиром. Тем не менее, та же идея раскрепощения сословий на протяжении всего «Курса» проводится достаточно последовательно. Идея, согласно которой власть, собравшая и бюрократически скрепившая страну, свои возможности исчерпала, а потому и вынуждена была перейти от закрепощения к раскрепощению. Однако задачу эту, оставаясь прежней, она решить не могла, а потому и само раскрепощение стало борьбой за новую Россию, ведущейся некоей новой силой против обороняющейся власти. И эта сила у Корнилова обозначена, причем обозначена в своей исторической изменчивости и, одновременно, преемственности: сначала ее олицетворяют декабристы, потом общественные деятели 1840-х годов, проходящие обычно под брендом «Александр Иванович Герцен», затем земцы и, наконец (хотя в «Курсе» об этом прямо и не говорится), кадетская партия, к которой принадлежал и сам Александр Александрович Корнилов.

    Противоборство власти и общества – вот тот концептуальный угол зрения, под которым рассматривается в «Курсе» весь российский ХIХ век. С таким подходом можно соглашаться или не соглашаться, принимать его или отвергать, но само его наличие у Корнилова оспорить трудно. Равно как и то, что сквозь его «объективизм» просматривается либерально-кадетская солидарность с противостоящей власти общественностью. Даже тогда, когда речь идет о таком событии, как убийство народовольцами Александра II, всегда вызывавшем в либеральном лагере исключительно негативную реакцию.

    Если вчитаться в «Курс» и особенно в очень хорошую корниловскую книгу «Общественное движение при Александре II», то можно найти там отчетливо выраженное суждение в адрес властей: «Сами виноваты». Не шли навстречу пожеланиям общественности, не дали возможности России нормально развиваться, стали закручивать гайки – вот и получили то, что получили. И такое отношение к российской власти, проявившееся, прежде всего, в деятельности Корнилова-политика, во многом было следствием его собственного жизненного опыта. А именно – опыта государственной службы. Алексей Алексеевич об этом уже упоминал, а я хотел бы к сказанному им кое-что добавить.

    В юности Александр Александрович ориентировался на бюрократическую карьеру. Этому способствовали и традиции семьи (он был внучатым племянником севастопольского Корнилова и сыном военного офицера, а потом чиновника довольно высокого ранга), и его гражданские и нравственные идеалы: он полагал, что честное служение государству способно принести максимум пользы стране и людям. Как формировались эти идеалы?

    В середине 1880-х годов Корнилов и группа его друзей по Петербургскому университету решительно отвергли революционную деятельность. Их первоначальная ориентация на науку и позитивное постижение действительности столкнулась, однако, с представлением о том, что такой выбор был бы нечестным по отношению к своей стране, в которой масса проблем, требующих решения. Это представление подталкивало их к либерализму, но и он их не вполне удовлетворял из-за своей кажущейся сухости и отвлеченного доктринерства. В результате же была предпринята попытка оживить либерализм этикой и создать некое сообщество людей, живо реагирующих на все, что их окружает, помогающих друг другу, интересующихся тем, что происходит в стране. Так возникло знаменитое Приютинское братство, в которое, наряду с Корниловым, входили такие фигуры, как В.Вернадский, Д.Шаховской, И.Гревс, братья Ольденбурги. Впоследствии они почти все стали членами кадетской партии, к чему шли разными путями. Путь Корнилова был через бюрократическую карьеру и последующее в ней разочарование.

    Александр Александрович был, судя по всему, отличным чиновником. В одном из частных писем он писал: «Ни одного нет эпизода в моей деятельности, за который я могу себя упрекнуть. Все, что я делал, я делал по совести». И, тем не менее, службу он по собственной воле оставил.

    В начале 1890-х годов Корнилов пишет любопытнейшее письмо матери, которую очень уважал и с которой всегда советовался. Он признается, что хочет заниматься государственной деятельностью, которая, в конце концов, изменит страну. Казалось бы, все карты в руки: Александр Александрович уверенно делал карьеру, в тридцать с небольшим он уже статский советником, это пятый чин, перед ним открывались блестящие перспективы.

    Но в том же письме он продолжает: «Я, работая в бюрократической среде, понял, что это совершенно невозможно, что государственная деятельность на благо страны в этой среде, то есть среде государственно-политической, невозможна абсолютно, потому что мне приказывают, потому что мне навязывают. Я так жить и работать не могу». И он, в конце концов, уходит в отставку. Уходит в журналистику, публицистику, в политическую борьбу. Уходит, придя к выводу, что не государственная власть, а только общественное движение может реально повлиять на судьбу России.

    Не удивительно, что этому движению во всех его проявлениях на протяжении ХIХ века так много внимания уделяет и Корнилов-историк. Можно сказать, что перед нами тот случай, когда жизнь историка является продолжением его исторической концепции, а историческая концепция определяет его жизнь. Да, в трудах Корнилова его концепция может показаться слабо акцентированной, да, внешне они выглядят слишком объективистскими, слишком позитивистскими. Но я вижу в этих трудах другое. Я вижу, как добросовестно и тщательно исследователь работает с материалом и как, имея определенную концепцию, не позволяет ей этот материал уродовать.

    Предоставляю слово Марине Сорокиной. Она тоже специалист по Корнилову. Пожалуйста, Марина Юрьевна.

    Марина СОРОКИНА (заведующая отделом истории российского зарубежья Дома русского зарубежья им. Александра Солженицына):

    «Корниловский курс русской истории ХIХ века - это не традиционный академический труд, а плод рефлексии образованного, мыслящего, страдающего и деятельного человека по поводу того, что происходило и происходит в России»

    Мемуары Александра Александровича – это довольно большая рукопись порядка 30 печатных листов, которые в полном объеме до сих пор не опубликованы. Печатались только фрагменты - сначала во французских изданиях, а в последние годы и в России. Их полное издание, которое, надеюсь, произойдет, существенно обогатило бы наши представления и о конституционно-демократической партии, и о самом Корнилове.

    Мой интерес к этой фигуре возник, можно сказать, благодаря «улице», ибо я принадлежу к тому поколению историков, которые начинали свою деятельность во второй половине 1980-х годов. То были, наверное, самые счастливые годы моей жизни, когда мы все были беременны свободой. Именно тогда историки получили, наконец, доступ к архивным материалам - если не ко всем, то ко многим. У меня же в то время как раз и появилась возможность поработать с воспоминаниями Александра Александровича Корнилова, рукопись которых сохранилась, между прочим, не в фонде самого историка, а в фонде академика Владимира Ивановича Вернадского, в архиве Академии наук.

    С моей точки зрения, Корнилов – фигура с исключительно счастливой пожизненной судьбой. Мало кому из деятелей кадетской партии так повезло в советское время, что ему была посвящена целая монография. Ее автор – присутствующий здесь Андрей Анатольевич Левандовский. И я хорошо помню, что в те времена, когда мы занялись архивами - и Шаховского, и Вернадского, и братьев Ольденбургов, и самого Корнилова, - книжка Левандовского была у нас в руках и служила первичным ориентиром в нашем поиске. Так что, как говорит теперь молодежь, мой вам, Андрей Анатольевич, респект.

    А теперь, если позволите, я хотела бы привнести в наш разговор некоторую долю полемического задора…

    Это я все к тому, что первый в стране обобщающий курс по истории России ХIХ века, впервые опубликованный, напомню, в 1912 году и неоднократно переиздававшийся в постсоветское время, не был создан профессиональным историком. Он создавался не по архивным источникам, что для профессионального историка является обязательным. Что же представляет собой этот курс?

    На мой взгляд, он представляет собой своего рода рефлексию образованного, мыслящего, страдающего и очень деятельного человека по поводу того, что происходило в России и почему происходило именно так, как происходило. Можно сказать, что это - своего рода воспоминание о будущем активного, полного жизни, всем интересующегося 40-45-летнего человека начала ХХ века.

    Наконец, я хотела бы обратить ваше внимание, на еще одну сторону жизни Корнилова, о которой Андрей Анатольевич Левандовский уже начинал говорить. Она изучена мало, но представляет, с моей точки зрения, значительный интерес. Речь о том, на чем историки обычно не останавливаются, ограничиваясь беглым перечислением сведений, – я имею в виду детские и юношеские годы. Между тем, в глубинах биосоциального таятся многие побудительные мотивы будущей деятельности политических и общественных активистов. Имена, которые называл Андрей Анатольевич - Дмитрий Иванович Шаховской, Сергей Федорович Ольденбург, к которым надо добавить еще Сергея Ефимовича Крыжановского, – это ведь люди, учившиеся с Корниловым в одном классе гимназии. И не просто гимназии, а Варшавской русской гимназии с совершенно определенной атмосферой, климатом и средой. Со всем тем, что было свойственно русской Польше.

    В дальнейшем все эти люди пошли в Петербургский университет. Они учились на разных факультетах, но, тем не менее, не только сохраняли, но и расширяли и укрепляли свою общность. Общность, где и сформировалась та политическая команда, представители которой в дальнейшем стали не просто членами конституционно-демократической партии, но и членами ее Центрального Комитета. А в 1917-м как минимум половина из них вошла во Временное правительство в должностях министров или заместителей министров.

    О большинстве этих людей сегодня мало кто знает. Многим ли что-то говорит, скажем, имя уже упоминавшегося мной друга Корнилова Сергея Ефимовича Крыжановского? А он, между прочим, был правой рукой Петра Аркадьевича Столыпина и фактически одним из «полушарий мозга» столыпинских реформ. Истоки же их сотрудничества опять-таки уходят в студенческие годы: к той общности, сложившейся в Петербургском университете, о которой я говорила, на первых двух курсах примыкал и студент Петр Столыпин. А если вы посмотрите дневники Владимира Ивановича Вернадского, то увидите, что они со Столыпиным были тогда ближайшими приятелями.

    Да, впоследствии траектории их судеб разошлись в противоположные стороны. Но мне интересно другое. Мне интересно, что был довольно значительный период, когда люди, ставшие в дальнейшем политическими оппонентами, имели общие ценности и в каком-то смысле даже общие цели. Это позволяет лучше понять, как в конце XIX– начале ХХ века формировалась и развивалась политическая элита России.

    Иногда я задаю себе вопрос: а что, если бы при премьере Столыпине министром просвещения был не Лев Аристидович Кассо, а Владимир Иванович Вернадский? Повлияло бы это как-то на ход событий в стране, изменило бы его? Воспрепятствовало бы нараставшей конфронтации между обществом и властью, способствовало бы налаживанию их взаимодействия?

    Ответа у меня, разумеется, нет, но вопрос, согласитесь, интересный. Хотя бы потому, что взаимоотчуждение общества и власти – это не только проблема нашего прошлого.

    Сам Корнилов в своем «Курсе» на этот вопрос не отвечает и даже не пытается ответить. Но можно ли вывести ответ на него из того богатейшего фактического материала, который в «Курсе» содержится? Очевидно, что-то способствовало движению к правовому государству, а что-то препятствовало. Так что же способствовало, а что – препятствовало? И почему то, что препятствовало, оказывалось и до сих пор оказывается сильнее?

    Вот, скажем, Корнилов описывает приход к власти Александра III. Историк показывает, что первые два-три года новый царь вынужден был маневрировать, потому что над ним довлело как бы два авторитета. С одной стороны, авторитет отца, который вроде как завещал Конституцию, пусть и усеченную (проект Лорис-Меликова). С другой - авторитет тех людей, которых тот же отец оставил ему в наследство: там и Победоносцев, и граф Толстой, и князь Мещерский, вся эта контрреформаторская рать. Но сразу скрутить нового императора у них не получилось. Более того, некоторое время они вынуждены были по инерции продолжать работать в прежнем реформаторском направлении, постоянно стремясь при этом вставлять палки в колеса. Но и их победа не означала ведь возврат к дореформенным временам.

    Не сразу удалось скрутить и Александра II после выстрела Каракозова в 1866 году. А чтобы полностью отыграть все назад, никто и тогда уже не помышлял. Да, Корнилов фиксирует поворот к реакции. Но из всего его описания этого поворота следует неопровержимый вывод, который он и делает: если уж появляются в стране законы и институты, коренным образом меняющие ее жизнь, то никакая личность не способна развернуть историю вспять. Ну, уволил Александр II часть реформаторов, ну, подкрутил какие-то гайки, но этим и ограничился. И даже потом, когда террористы начали на него охоту, не возникало у императора и мысли о том, чтобы вернуться в исходную дореформенную точку. Не возникало такой мысли и у сменившего убитого отца Александра III.

    Так что в России, по Корнилову, хоть и медленно все идет, не без откатов, но, тем не менее, идет. Потому что откаты эти всегда частичные. И я не уловил у Корнилова мысли о том, что дорога к правовому государству была проложена только революцией. Дорога эта, по его мнению (и здесь я согласен с Андреем Анатольевичем), прокладывалась и деятелями эпохи великих реформ, наследником которых Корнилов считал кадетскую партию, а значит, и самого себя. Конечно, революция, взорвав ситуацию, резко ускорила процесс, но лишь поскольку, поскольку в стране были «старые либералы» и были новые люди, ощущавшие себя с ними в преемственной связи. Люди, которые еще до революции задавались вопросом о том, что и как нужно сделать, чтобы движение к правовому государству стало более последовательным. Над этим вопросом мучительно размышлял Корнилов-политик, равно как и его друг Милюков. Их ответ: нужна институционализированная общественная сила, а именно партия, влияющая на власть и общество через парламент. Ответ, который и внушал им определенный исторический оптимизм.

    Русские либералы, как правило, очень радикальные, к компромиссам с властью не расположенные. Если вспомнить тех же кадетов, то они шли на такие компромиссы крайне неохотно. А у Корнилова, возможно, недоверие к власти сложилось и под влиянием его собственного опыта государственной службы, подведшего его к мысли о тщетности упований на реформаторский потенциал бюрократии.

    Вот конкретный пример. Александр Александрович еще работает в Иркутске. Он принимает активное участие в издании журнала «Восточное обозрение», пишет для него и сам. Однажды кто-то ставит вопрос о том, что необходимо освещать в журнале все те новации, которые исходят от власти. И Корнилов, сам будучи еще чиновником, устраивает скандал. Его позиция - от правительства ничего путного исходить не может, все его новации носят чисто бюрократический характер, а потому и нет смысла привлекать к ним общественное внимание.

    Но если собственной доброй реформаторской воли власть лишена, то в обществе должна быть сила, оказывающая на власть постоянное давление и вынуждающая ее делать то, что сама она делать не хочет. Такова позиция Корнилова-политика, но при желании ее можно обнаружить и в его описании русской истории. Перечитайте, например, страницы его «Курса», посвященные террористической деятельности «Народной воли». Факты выстраиваются здесь таким образом, что деятельность эта выглядит общественно полезной. Да, прямо это не говорится, но из всего контекста следует, что именно в результате действий террористов появляется Лорис-Меликов, а вместе с ним и надежда на Конституцию.

    Сергей МАГАРИЛ (преподаватель РГГУ):

    А второй мой вопрос – о современных реформаторах. Что помешало нам, уважаемые коллеги, воспитать в них с «добрую волю»? Ведь если судить по результатам реформ, то наличие такой «доброй воли» вызывает сомнения…

    Не могу не упомянуть и о журнале «Морской сборник», где помощником редактора был Корнилов-старший (отец Александра Александровича), а редактором - Александр Головнин. А это - главный мозг при великом князе Константине Николаевиче, мозг реформ будущих, которого называли «наш Ришелье». Но «Морской сборник» - это ведь тоже вне России. Журнал готовился и редактировался на кораблях российского флота, главнокомандующим которого был Константин Николаевич. Вот стоят они в Венеции и пишут будущий проект законодательства - Константин Николаевич, Головнин и Корнилов-старший. Потом плывут в Палермо на Сицилии, там работают. Потом в Неаполь, потом в Ниццу…Костяк будущей реформаторской команды формировался, повторю, за границей.

    Мы много говорили сегодня об откатах, о том, что реформы сменяются контрреформами. Но это происходит, в том числе, и потому, что сами реформы осуществляются непоследовательно. А непоследовательно они осуществляются потому, что наши царствующие реформаторы всегда были одновременно и охранителями. И Александр II – не исключение. Отсюда и его настороженное отношение ко всей этой «заграничной» команде, о которой говорил Алексей Алексеевич. Он опасался, что она в своих действиях зайдет слишком далеко.

    В данном отношении для меня всегда была ключевой фраза, сказанная императором Ростовцеву при назначении того главой редакционной комиссии, которая должна была подготовить окончательный вариант крестьянской реформы. Ростовцев поначалу отказывался: он ведь понятия не имел о крестьянском вопросе, у него, служивого дворянина, жившего на жалованье, даже и крестьян-то не было. И вот такому человеку император сказал (цитирую по памяти): «Я тебя прошу занять этот пост. Ты единственный, кому я доверяю, единственный, кого я на этот пост могу назначить». В результате же был проведен проект реформы, существенно подпорченный (в интересах дворянства) по сравнению с тем, который предлагался реформаторской командой. То была своего рода контрреформа уже по ходу разработки самой реформы. Обо всем этом Корнилов очень обстоятельно рассказывает. Привлекаемый им фактический материал убедительно свидетельствует о том, что именно половинчатость и непоследовательность реформ сохраняют возможность для последующих откатов.

    Евгений ЯСИН (президент Фонда «Либеральная миссия»):

    Вопрос Сергея Магарила о том, какую роль николаевская эпоха сыграла в кадровом обеспечении александровских реформ, показался мне интересным. Правда, сам Корнилов об этом не пишет, но другие, более поздние, историки говорят о том, что, скажем, в 1825 году судебную реформу провести было невозможно по той простой причине, что в стране для этого не было людей, не было юристов. Будущие судьи и адвокаты были подготовлены в российских университетах именно в николаевские времена, хотя и готовились они вовсе не для судебной реформы. Корнилов, повторяю, об этом не пишет, но у него есть более общая постановка вопроса об исторической готовности к переменам, которая формируется тогда, когда ни о каких таких переменах речь еще не идет.

    Вот, скажем, Корнилов говорит о крепостном праве. Почему стало возможным отменить его? Ведь сделать это намеревались и Александр I, и Николай I, однако они не могли примирить свои благие намерения с интересами помещиков. Но к середине столетия ситуация изменилась. К этому времени, поясняет Корнилов, две трети крестьян было уже помещиками заложено под долги, реально эти крестьяне им уже не принадлежали, а денег, чтобы выкупить их, у помещиков не было. Это и создало возможность для компромисса с дворянством по поводу отмены крепостного права. В истории возможно лишь то, что самой историей уже подготовлено, - такой вывод напрашивается при чтении текстов Корнилова.

    Еще есть вопросы? Нет. Тогда переходим к обсуждению. Пожалуйста, Леонид Сергеевич Васильев.

    «Идеи Корнилова побуждают задуматься о целостной картине истории России, начиная с древнейших времен»

    Я с большим интересом слушал все доклады, многое в них для меня было внове, потому что трудов Корнилова я не читал. Мне показалась заслуживающей самого серьезного внимания его идея, согласно которой с Екатерины II начинается, а потом весь ХIХ век продолжается новая история России, принципиально отличающаяся от предыдущей. Последние годы я, как и многие, пытаюсь разобраться в сложностях и неясностях отечественной истории. И мои соображения, относящиеся к концу ХУIII-го и ХIХ столетию, сводятся примерно к тому же, о чем здесь сегодня говорилось, хотя я оформляю их несколько иначе, используя подчас другие термины. Но идеи Корнилова побуждают задуматься и о целостной картине истории России, начиная с древнейших времен, а не только о том, что на определенном этапе история эта сменила свой вектор. Какой она была до того?

    Начну с того, что Русь как реально существующее сколько-нибудь полноценное государство возникла не с появлением в районе хазарско-иудейского Киева (и, соответственно, в зоне расселения проторусских общностей типа полян и древлян) варяжской дружины во главе с Олегом и сыном Рюрика конунгом-князем Игорем в последней трети IX века. Поляне и древляне, в отличие от новгородцев, явно не приглашали варягов, но после прихода в Киев Олега и Игоря стали платить им дань, перестав платить ее хазарам. Это, собственно, и означало принятие ими чужой власти и превращение чужих конунгов в князей - своих вождей у полян и древлян до того не было. В результате возникает наиболее ранняя из известных истории форм государственности, а именно - племенное протогосударство, позже названное Киевской Русью. За счет умножавшихся в числе князей-Рюриковичей и создававшихся для каждого из них городов-центров она постепенно разрасталась, но государством даже по меркам того времени так и не стала. Заимствование византийского православия ее таковым не сделало, междуусобные войны между князьями ослабляли ее сопротивляемость кочевникам, наиболее удачливыми из которых оказались монголы, в середине XIIIвека сделавшие Русь своей колонией.

    Монгольская колонизация в данном отношении мало что изменила. Рюриковичи во главе с Александром Невским стали служить ордынским ханам, объявив их по византийскому стандарту царями, и выплачивая им дань. Но при этом Русь по-прежнему оставалась механической совокупностью враждовавших удельных княжеств, правители которых – теперь уже под присмотром монголов – вели междуусобную борьбу. И так продолжалось до Ивана III, при котором с властью монголов было покончено.

    С этого времени начался второй этап отечественной истории, известный как период «собирания земель» и формирования централизованного государства. Как бы в порядке компенсации за несостоявшееся государство в первое полутысячелетие истории Руси и унизительное для князей-Рюриковичей долгое пребывание под монгольской опекой, период этот отличался крайней жесткостью поведения власти, принявшей форму самодержавия и опиравшейся на служилое дворянство. А оно, в свою очередь, в обмен на службу получило право существовать за счет закрепощенных деревенских миров, тщательно оберегавших свою архаичную традицию общинного существования.

    Вестернизация в эпоху западноевропейской колониальной экспансии была великим знаком совершенно нового времени, сигналом для начала энергичной трансформации всей неевропейской части планеты. И хотя все страны раньше или позже были вынуждены включиться в ее, вестернизации, необычайно мощный и всесторонний поток, Россия оказалась среди них одним из немногих исключений. В том смысле, что она и на новом этапе, уже приступив к раскрепощению сословий, противопоставила западной, буржуазной по свой природе, колонизации свою собственнуюколониальную экспансию. Экспансию, по своему типу отнюдь не буржуазно-западную. Успехи на этом пути и позволяли российской власти блокировать вестернизацию, понимаемую как утверждение капитализма, то есть антично-буржуазной частной собственности, свободного предпринимательства и свободного рынка. А если ничего такого в стране не утвердилось, то и правового государства в ней быть не может. Этого, насколько могу судить по выступлениям докладчиков, у Корнилова нет, и это мое к нему дополнение. Или, если угодно, коррекция его подхода.

    Конечно, вестернизация не обошла стороной и Россию. Какие-то проявления « западничества» можно наблюдать уже при Иване III, а затем при Иване Грозном, Годунове, при самозванцах в период Смуты, потом при Алексее Михайловиче и его дочери Софье, не говоря уже о Петре I. Но как раз при этом великом без оговорок преобразователе России и выявилась в полной мере ограниченность вестернизации по-российски.

    Ни своих, ни иностранных капиталистических предпринимателей и предприятий при Петре в стране не появилось. Он предпочитал таким предприятиям полуказенные заводы с приписанными к ним крепостными. Заимствуя на Западе все необходимое для усиления военной мощи империи, он не понял или не хотел понять важности капиталистического рынка и предпринимательской деятельности для ускоренного развития страны. Не распространялась эта дозированная вестернизация и на крепостные общинные миры, остававшиеся, наряду с дворянством, одним из социальных оснований самодержавной империи.

    Община, которая вполне устраивала и самих общинников, пуще всего боявшихся любых перемен, а тем более, совершенно чуждых ей западных новшеств, была сохранена. Но мощный импульс вестернизации, данный России Петром, погасить уже было нельзя, и она продолжалась. И проявилось это, действительно, в раскрепощении дворянства при Петре III и Екатерине II, которому, как я понял, Корнилов придает большое значение. Но дело ведь не в самом факте раскрепощения, а в его последствиях. Дело в том, что в стране появились качественно совершенно новые непоротые поколения с чувством собственного достоинства и склонностью к свободомыслию. Или, говоря иначе, появились люди западного типа, появились русские европейцы. Такие, как Пушкин, такие, как декабристы.

    Не забудем и о том, что с начала XIX столетия все большее количество дворян годами жили в буржуазных странах Европы. Это превращалось в своего рода культурную норму, которая утверждалась под влиянием вестернизации, сопровождавшейся распространением хорошего западного образования и западных идей. И хотя буржуа в то время в России так и не появились, а в деревне сохранялись архаичные общинные порядки, этой вестернизации России обязана практически всем, чем славен для нас XIX век.

    Ведь вся великая русская культура этого века не с неба же упала. Ведь раньше ничего такого в России не было. А вот открыли широкую дорогу вестернизации, и через какое-то время все появилось. Но это уже прошлое, XIX век, а ХХ столетие показало, как быстро можно всего полезного из заимствованного у Запада лишиться. Лишиться, если не ценить великих плодов вестернизации, выращенных с великим трудом на отечественной почве. Отказ с подачи большевиков от вестернизации при возвращении в гораздо худшем варианте к петровской практике дозированных военно-технологических заимствований и привел Россию в конце ХХ века к катастрофе…

    «Основные препятствия на пути России к правовому государству, о котором мечтал Корнилов, лежат в сфере культуры»

    Мне тоже не доводилось раньше читать труды Корнилова, и потому слушать докладчиков тоже было очень интересно. Естественно, что говорить о нем я не буду, но о проблеме, которая в связи с ним здесь обсуждается, кое-что скажу. А именно о том, что препятствовало движению России от власти авторитета к власти закона.

    В тех лекционных курсах, которые ваш покорный слуга читает, есть тема «Россия на пути к правовому государству – вехи неудач». Чем же обусловлены эти неудачи? У меня сложилось убеждение, что одно из мощнейших препятствий на пути к правовому государству в ХIХ-м и начале ХХ века надо искать в области культуры. В том, что можно назвать элементарной неграмотностью подавляющей части населения. В свое время Кавелин писал об огромной невежественной массе мужиков, не знающих грамоты, не имеющих даже зачатков нравственного наставления. И полагать, что вся эта многомиллионная общинная крестьянская Россия может в своей ежедневной обыденности жить, опираясь на закон, действовать в рамках писаного права, было бы избыточно оптимистично. Во времена Корнилова, а тем более, во времена более ранние проблема эта была принципиально неразрешима. Борис Миронов в работе «Историческая социология России» отмечает, что политические и правовые представления крестьян накануне 1917 года были на уровне петровского времени, а то и допетровской эпохи.

    Естественно, что в период коммунистической диктатуры общество не могло приблизиться к правовому государству и не приблизилось. Потому что, будучи обученным грамоте, в правовом отношении оно удерживалось в полнейшем невежестве. Так не здесь ли, не в этой ли огромной тягчайшей гире правового невежества - основная тяжесть, которая не позволяет обществу двинуться к правовому государству? И что с этим делать, мы не знаем. Возможно, речь надо вести о преодолении того колоссального разрыва в качестве естественнонаучного, технического и социогуманитарного образования, который образовался в советское время. Разрыва, который дает о себе знать до сих пор.

    Если же речь идет о западничестве либеральном и демократическом, то это слово мне не нужно вообще. Тогда я говорю о либерализме и демократии. И тогда ясно, что ни Павел, ни Петр к этому отношения не имеют.

    Да, русских либералов принято именовать западниками. Но ведь западниками в России были не только многие либералы (хотя либералами были и некоторые ранние славянофилы), но и жесткие охранители. Ну, например, граф Сергей Уваров - человек, которого совершенно обаяла Италия. Он к себе в Поречье, в имение, натащил итальянских картин и скульптур, разбил парк на манер флорентийского, в чем ему помогал Александр Брюллов. То есть Уваров для себя делал «Италию», а для народа – православие, самодержавие, народность.

    Или, скажем, граф Сергей Григорьевич Строганов, знаменитый русский консерватор. Еще даже больший консерватор, чем Уваров. Это был обожатель той же самой Италии. Есть воспоминания Бориса Чичерина, где он рассказывает, как они вместе ездили туда с цесаревичем, первым сыном Александра II Николаем Александровичем, рано умершим. Рассказывает о том, каким убежденным западником был жуткий консерватор граф Строганов. За ним слуга таскал по музеям табуретку. Так и вижу, как он садится на нее в венецианской «Академии» (знаменитой художественной галерее) и часами смотрит на произведения Тициана, Беллини или Тинторетто. Это человек, прекрасно знавший и любивший Европу, могущий преподавать в любом западном университете, например, античную культуру или искусство Возрождения. А в России он – лидер антиреформаторской партии. Настоящий лидер, очень умный и опасный. Такой вот выдающийся русский консерватор-западник.

    Понятно, надеюсь, почему для меня слово «западничество» лишнее. А все, что подразумевает под ним Леонид Сергеевич, - для меня не западничество, а либеральная демократия.

    А вот кем Корнилов был, так это одним из основателей в России того, что называется politicalscience. Интеллектуальная работа Корнилова – это симбиоз историко-политической публицистики и рефлексии по поводу сегодняшнего дня в соотнесении с историческим прошлым.

    Помимо Корнилова, мне приходилось много заниматься Грановским и его временем. Чему учили тогда молодые профессора-правоведы Московского университета? Они учили уважать право. А Грановский, читавший историю, учил тому, что история - это процесс, что мертвых зон в ней не бывает, что всегда есть развитие. И еще он на материале европейской истории учит уважать личность. Личность как таковую.

    Поразительно, но факт: жесткие николаевские порядки, строгий надзор, цензура, а Московский университет как бы относительно свободен. Не буду сейчас говорить о том, почему так могло быть, но так было. И вот эти университетские кафедры вместе с журналами создали в образованном обществе ко времени реформ атмосферу, какой до того никогда не было. Вспомните судьбы прежних российских оппозиционеров и реформаторов: Радищев - одиночка, Сперанский не имел никакой общественной поддержки, у декабристов - несколько сот человек сочувствующих. А когда началась подготовка отмены крепостного права, вдруг оказалось, что чуть ли не все образованное общество выступает за реформы. С 1856-го по 1861 год никто не рискнул выступить с текстом типа «Не могу поступиться принципами». Мне не удалось обнаружить ни одной статьи в защиту крепостного права. Страшно было высовываться. Действительно, русским интеллектуалам каким-то чудом при Николае I не только удалось подготовить реформаторскую команду, о которой говорил Алексей Алексеевич, но и общественную среду, ориентированную на реформы и с самого начала оказавшую им мощную поддержку.

    У Герцена есть великолепное название того, что происходило в стране при Николае I, - «тихая работа». То была тихая просветительская работа, прежде всего, тех, кого тогда называли западниками. Работа, приведшая к совершенно удивительным результатам. И это интеллектуальное движение николаевской эпохи у Корнилова очень обстоятельно описывается в самых разных его проявлениях.

    «Опираясь на описанную Корниловым правовую тенденцию внутри самодержавной традиции, либеральному историческому сознанию предстоит освободиться от влияния самой этой традиции»

    Спасибо, Андрей Анатольевич. Спасибо всем докладчикам и всем выступавшим. Позвольте и мне высказать свое мнение об Александре Александровиче Корнилове и значении для нас его трудов.

    Почему мы, я имею в виду «Либеральную миссию», обращаемся к наследию старых русских либеральных историков? Мы обращаемся к нему потому, что остро ощущаем невыработанность в современной либеральной среде либерального исторического сознания. У почвенников и государственников оно есть, а у либералов отсутствует. И мы пытаемся понять, могут ли (и если могут, то чем) помочь в формировании такого сознания либеральные историки прошлого. Потому что помощи от современных историков в данном отношении поступает, мягко говоря, не очень много.

    Никакое идеологическое течение не может претендовать на политический успех, если оно не опирается на какие-то традиции или тенденции прошлого. При отсутствии «своего»прошлого оно никаких политических шансов не имеет. И речь идет не только о прежних оппозиционных интеллектуалах и политиках, чьи идеи и проекты историей были когда-то отброшены. Разумеется, восстановление с ними преемственной связи очень важно, и мне не раз доводилось выражать восхищение той огромной работой, которую проводит на этом направлении Алексей Алексеевич Кара-Мурза и его Фонд «Русское либеральное наследие». Но ограничиваться только этим – значит искать исторические точки опоры исключительно в опыте исторических неудач и поражений. «Свое» прошлое нужно, по-моему, искать и в тех тенденциях, которые имели место внутри доминировавшего направления государственной эволюции. Что это означает?

    Либеральное историческое сознание может опираться только на европейские тенденции в политической истории России. Это сегодня никому доказывать не надо. Но где, когда и в чем такие тенденции проявлялись? Откуда нам вести отсчет нашей европейскости? Тут-то и выясняется, что ответы на такого рода вопросы не столько консолидируют наше интеллектуальное сообщество, сколько разъединяют.

    Одни находят эти тенденции в Киевско-Новгородской Руси или Руси Литовской, другие – во временах правления Ивана III, третьи – в реформах Петра I, четвертые – в жалованных грамотах Екатерины II, пятые – в преобразованиях Александра II, шестые – в октябрьском Манифесте 1905 года. Мне не раз приходилось по поводу этих точек зрения высказываться, повторяться сейчас не хочу. Скажу лишь, что европейская тенденция, на мой взгляд, впервые отчетливо проявляется в России в екатерининскую эпоху, когда в русскую жизнь вошла идея права, дотого Россию не посещавшая. Первым же, кто это не только четко зафиксировал, но и предложил, исходя из этого, считать все последующее развитие новым периодом отечественной истории, как раз и был Александр Александрович Корнилов.

    Мы пытались сегодня с его помощью разобраться в том, почему идея правового государства на протяжении ХIХ столетия жизненной реальностью в стране так и не стала. Почему движение к такому государству постоянно сменялось движениями попятными, и почему циклическое чередование либеральных реформ и авторитарных контрреформ преследует страну по сей день. Не думаю, что, назвав движение от власти авторитета к власти закона вестернизацией, как предлагает Леонид Сергеевич Васильев, мы продвинемся в поисках ответов на эти вопросы. Почему вестернизации сменялась откатами назад? Потому что были дозированными и непоследовательными? Но почему они были такими? Потому что не покушались на сельскую общину? Однако общины давно уже нет, а хождения взад-вперед продолжаются.

    На мой взгляд, цикличность отечественной истории и ее, цикличности, природу трудно понять, не отдав себе ясный отчет в том, какоегосударство приступило во второй половине ХУIII столетия к раскрепощению сословий, и что означало их предшествующее закрепощение. То было, как следует из оценок и Ключевского, и Милюкова, и Корнилова, государство милитаристское, выстраивавшее не только военную, но мирную повседневность по армейскому канону. А закрепощение сословий, как и полагается в армии, означало принудительное подчинение всех частных и групповых интересов интересу общему, монопольно представляемому самодержавной властью. Когда же при Петре IIIи Екатерине IIбыла инициирована демилитаризация всего этого жизненного уклада, когда частные интересы отдельных сословий были легализованы, когда дворянству и горожанам, до того знавшим лишь обязанности, были дарованы определенные права, тогда выяснилось, что для такого государства демилитаризация оказывается неразрешимой проблемой. Не в том смысле неразрешимой, что ее, инициировав, нельзя углублять, а в том смысле, что из нее нет выхода к иному, не милитаристскому типу государства. Выхода к государству правовому.

    История российского ХIХ века в описании Корнилова и предстает как раз чредой попыток выскочить из этого тупика. Самодержавное государство, сложившееся и укрепившееся как милитаристское, намеревалось сделать себя правовым, оставаясь самодержавным. Корнилов приводит выдержки из манифестов, издававшихся российскими императорами после их восшествия на престол, - во всех них декларировалось намерение укреплять законность. Однако соединение монопольной власти с принципами права давалось им с трудом. Когда же в данном отношении им удавалось продвинуться достаточно далеко, то им самим или их преемникам вскоре приходилось разворачиваться назад – пусть и не к исходным рубежам. Кстати, это циклическое чередование реформ и контрреформ, «оттепелей» и «подмораживаний» - оно ведь имело место в России не всегда, оно началось именно с екатерининского раскрепощения. Оно – продукт демилитаризации милитаристского государства, тщетно пытавшегося соединить идею самодержавия с идеей права, легализацию частных интересов с сохранением монополии на представительство интереса общего.

    Это было тщетно, потому что легализованные частные интересы чем дальше, тем меньше соглашались с такой монополией мириться. И чем шире становился круг этих интересов, тем труднее их было согласовывать друг с другом и с интересом властной монополии в самосохранении…

    Но, в конечном счете, демилитаризация оказалась для российского государства исторической ловушкой. Раз запустив, ее нельзя уже было отменить: император Павел попробовал, но заплатил за это жизнью. В свою очередь, попытки перевести демилитаризованное милитаристское государство в государство правовое, сохраняя самодержавную монополию, вели к появлению у него вооруженных противников внутри страны – сначала декабристов, потом народовольцев, реакцией на которых становились консервативные откаты от реформ к котрреформам. Но при этом опыты частичных ремилитаризаций в духе Николая I, вытеснявших либеральное вольнодумство культом чинопочитания и бездумного исполнительства, имели своим следствием военные поражения, влекшие за собой новые попытки обручить самодержавие со свободой и правом. Со столь же закономерным последующим откатом. Итогом же такого безысходного застревания между милитаристским и правовым государством стал крах самодержавной государственности и утверждение новой его милитаристской версии в исполнении большевиков.

    Чем интересна мне история русского ХIХ века, описанная Александром Корниловым? Да как раз тем, что это – описание периода, типологически сходного с переживаемым нами сегодня. Мы ведь тоже находимся внутри процесса демилитаризации сталинского режима, которая тоже происходила и происходит по принципу «вперед-назад», как и послепетровская. И из нее, демилитаризации этой, по ходу которой пал коммунистический строй и распалась советская империя, прорваться в правовое государство тоже не получилось и не получается. Но и новой, третьей по счету милитаризации теперь не получится. Просто потому, что никаких задач, даже военно-технологических, с ее помощью уже не решить. А раз так, то впереди у России или дальнейшая деградация и распад, или…правовое государство. Государство, которого в ней никогда еще не было, но которое, тем не менее, предстоит создавать не с исторического нуля.

    Тенденции, свидетельствующие о движении к нему, в России были, и Корниловым они зафиксированы. Зафиксирован им и момент времени, с которого правомерно вести их отсчет. На них и может опираться современное либеральное историческое сознание, считая их «своим» прошлым. Но сознание это должно включать в себя и представление о том, что при сохранении той или иной формы самодержавной монополии на власть правовое государство недостижимо в принципе. Опираясь на правовую тенденцию внутри самодержавной традиции, либеральному историческому сознанию предстоит освободиться от влияния самой этой традиции. Думаю, что чтение трудов Александра Александровича Корнилова, в которых описан поучительный опыт реформ и контрреформ ХIХ столетия, может в данном отношении оказаться полезным.

    Источник:

    www.liberal.ru

    Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века в городе Екатеринбург

    В нашем каталоге вы имеете возможность найти Александр Александрович Корнилов Курс истории России хiх века по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть другие книги в категории Детская литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка выполняется в любой город России, например: Екатеринбург, Владивосток, Тула.