Книжный каталог

Царева М. Русская феминистка

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Маша Царева Русская феминистка Маша Царева Русская феминистка 129 р. litres.ru В магазин >>
Царева Маша Русская феминистка Царева Маша Русская феминистка 54 р. book24.ru В магазин >>
CD, Аудиокнига, Царева М., CD, Аудиокнига, Царева М., "Девушки с проблемами" (Культур-мультур) 232 р. bookvoed.ru В магазин >>
Царева М. Москва силиконовая Царева М. Москва силиконовая 180 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Царева В., Булгакова М. (ред.) Беременность от зачатия до родов Царева В., Булгакова М. (ред.) Беременность от зачатия до родов 49 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Царева Н., Будильцева М., Пугачев И. Русский язык как иностранный Контрольные работы Царева Н., Будильцева М., Пугачев И. Русский язык как иностранный Контрольные работы 171 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Царева М. Московский бестиарий Болтовня брюнетки Царева М. Московский бестиарий Болтовня брюнетки 169 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

ЦАРЕВА М

ЦАРЕВА М. Русская феминистка

2012, Астрель

Данная книга будет доставлена в течение 10-14 дней. Обратите внимание, что ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ скидки на данную книгу НЕ распространяются..

«Русская феминистка» ? история горожанки, которая по­смела построить собственную систему координат вопреки ожиданиям общества. Вокруг нее к женщинам относятся ли­бо как к принцессам, либо как к служанкам, что по сути, два полюса одного и того же явления. Она же хочет быть другом и партнером, имеющим право на личную территорию и тра­екторию. Отдельный герой книги ? Москва, противоречивая, жес­токая, каждый день предлагающая сыграть в «пан или про­пал» и весьма неприветливая к тому, кто посмел нарушить ее спокойствие. И при внешнем европейском лоске все еще ос­тающаяся патриархальным дремучим городом, в котором большинство искательниц независимости обречены на вечное одиночество.

Источник:

www.kniga.com

Царева Маша - Русская феминистка, Читать или Скачать книгу

Романы онлайн Романы Русская феминистка Царева Маша

Я была некрасивым ребенком – щуплая, бледненькая, остроносая. Глубоко посаженые глаза смотрели на окружающий мир недобро и серьезно – причем мизантропическое выражение лица не имело ничего общего с моим характером.

Под маской шизоидной буки прятался обычный советский ребенок, который по утрам капризно выплевывал комковатую манку, рано научился читать, обманывать и шутить, был в меру смешлив, любил с визгом скатиться с ледяной горки на листке картона и сбивать старенькие деревянные кегли резиновым мячом.

Как правило, окружающим было лень докапываться до моей сути – судили по выражению лица, и судили строго. На детсадовских утренниках мне неизменно доставалась роль Бабы Яги, в то время как я, не смея посягать на святая святых – Снегурочку, всего лишь хотела в кордебалет, в снежинки: чтобы расшитая бисером марлевая юбочка, чтобы серебряные звезды на чешках. Чтобы кружиться, благостно улыбаясь, среди разбросанных по актовому залу комьев ваты, изображающих снег.

Но нет, моим уделом был картонный горб, спрятанный под плащом из мешковины, и шишкастый посох, который мастерил из старой швабры трудовик. Когда я в таком виде впервые появилась на репетиции в актовом зале, один мальчик из младшей группы от неожиданности и ужаса описался. Попало за это почему-то мне, а испуганному дитя все дружно сочувствовали.

Источник:

romanbook.ru

Маша Царева - Русская феминистка - чтение книги онлайн

Царева М. Русская феминистка

химчистка. Хочешь, посмотрю в сети ее телефон? – без задней мысли предложила я.

– Ты понимаешь, что я работаю по двенадцать часов в день? Ради нашего общего будущего, заметь! Почему я должен еще и майки в химчистку носить?! Почему ты просто не можешь закинуть их в стиральную машинку, а потом достать и погладить? Это что, так сложно? Много времени занимает?

– Юр, если ты не заметил, я тоже работаю не меньше тебя. И меня тоже достал этот график. Хорошо, что через несколько месяцев и у тебя, и у меня закончится горячая пора. И все будет как прежде.

– Да я просто не выдержу эти несколько месяцев! – Кажется, я впервые слышала, как мой мужчина кричит. – Каждое утро я заглядываю в наш холодильник в тщетной надежде, что ты, может быть, хоть йогурт купила! Фиг! Я ухожу на работу голодный и скоро заработаю язву желудка!

– Не драматизируй. – Я пыталась быть спокойной, хотя внутри все кипело. – Я была у вас в павильоне, там есть кафе.

– Алла, может быть, хватит?

– Сколько ты получаешь за каждый фильм?

– Ты прекрасно знаешь, что две тысячи долларов.

– Вот именно! А мне заплатят сотню! А за следующий фильм – еще больше.

– Я рада за тебя. Значит, у нас будет возможность нанять новую домработницу. И чтобы она занималась одеждой и продуктами. Ты прости, но я с самого начала ничего о себе не скрывала.

– Алла, но зачем работать за две тысячи долларов, если можно сидеть дома за сотню? Тебе вообще не нужно работать, мы можем себе это позволить.

Юра говорил, а мне казалось, что вместо его голоса я слышу звон похоронных колоколов.

– Уже понятно, что это будет успех. Я буду знаменитым. Появится новая работа, новые роли. И мне нужен тыл. Я люблю тебя, очень. Ну не дуйся, пожалуйста.

– Не дуйся?! – У меня от возмущения даже дыхание перехватило. – Кто написал тебе этот дрянной текст?! Почему ты считаешь возможным говорить со мной так, как будто я идиотка? Я не дуюсь, Юра, я в холодном бешенстве!

Но он продолжал медленно меня убивать:

– Не понимаю, что тебя так расстроило. Да большинство женщин до потолка прыгали бы от радости.

– А ты так и не понял, что я – не «большинство женщин»? Заруби себе на носу, даже если я буду встречаться с миллиардером, свою работу не брошу никогда!

Иногда мне кажется, Юра так и не понял, почему я попросила его собрать вещи и уйти. Он был оскорблен – не привык, чтобы им пренебрегали.

Спустя полгода я узнала, что у него появилась невеста – милая красивая девушка, чем-то похожая на голливудскую актрису Еву Лонгорию. Когда он стал звездой, они часто позировали вместе. Она смотрела на него влюбленно и преданно и рассказывала журналистам, что научилась печь шарлотку по рецепту его матери и оставила карьеру стоматолога, чтобы всегда-всегда быть рядом с любимым.

Журналисты поощрительно улыбались.

Это была идеальная пара, настоящая семья. Как из рекламного, мать его, ролика.

Моя подруга Карина перестала брить ноги и подмышки. Поскольку она наполовину армянка, выглядело все это, скорее, не как гигиеническая странность, но как концептуальный перфоманс.

Причиной всему был мужчина, один из ее любовников.

– Мы разделись, и вдруг он отстранил меня и говорит – мол, у тебя ТАМ шерстка пробивается. Ты бы сделала чего-нибудь, а то в голове вертится бородатый пошлый анекдот о том, как поручик Ржевский чувствовал, словно кормит с руки лошадь.

– Какой хам! – возмутилась я. – А вы долго до этого встречались?

– Два месяца, и все было прекрасно. Самое обидное, что я была влюблена. И старалась для него, понимаешь. Я редко стараюсь для мужчин. Меня воспитывали эгоисткой. И я ходила на эпиляцию каждые две недели. Я что, виновата, что у меня волосы быстро растут?

– А сам он, наверное, Ален Делон?

– Если бы, – фыркнула Карина. – Чтобы найти его член, мне приходилось пробираться через джунгли. Как Яцеку Палкевичу в поисках Эльдорадо.

– Надеюсь, ты его выгнала?

– Разумеется! Сказала ему, что когда нормальное женское тело вызывает такие мысли, это называется «латентная педофилия». Он жутко обиделся, запутался в штанах, а уже уходя, буркнул, что ему никогда не нравилось, как я готовлю, и что он-то легко найдет себе новую девушку, а вот мне с такими запросами придется постараться. Видите ли, комплекс принцессы у меня, хочу слишком многого.

– Просто поразительно. И ведь он на полном серьезе считает себя обиженным незаслуженно.

– Ага… Вот я и решила – ну какого хрена. Эти мужики считают, что им все позволено – колоть наши щеки трехдневной щетиной, отращивать в каждой подмышке по шиньону, похожему на парик моей бабушки. А мы должны выглядеть как будто вечером придет фотограф из «Плейбоя» снимать разворот. В общем, ты как хочешь, а я в это больше не играю!

Выбросив эпилятор и бритвенный станок, Карина продолжала одеваться так, как считала удобным, – летом носила сарафаны и короткие шорты. Конечно, каждое ее появление на публике было представлением – гордым йети несла она свою самость по городу, игнорируя любопытные взгляды, реплики уличных хамов и смешки за спиной. Мне даже показалось, что она ловит своеобразный кайф от этой странной выходки. Что ей нравится быть в центре внимания.

Честно говоря, все это казалось мне похожим на болезнь.

В сети такое называют «подражательным» феминизмом – когда, вместо того чтобы отстаивать собственную личность, женщина начинает просто копировать мужика.

Такая женщина скажет: не нужны мне платья с оборочками, румяна и жасминовые духи. Главным врагом она воспринимает почему-то не посягательства на ее свободу, а какие-то детали, которые привычно ассоциируются с женщинами.

Суфражистки начала века начали использовать табачные и кожаные ароматы, это считалось вызовом обществу. Знали бы они, к чему это приведет всего через какую-то сотню жалких лет.

Я сама считаю себя либеральной феминисткой, но при этом с удовольствием ношу платья в стиле пятидесятых, делаю прически, как у первых голливудских див, выискиваю на европейских блошиных рынках старинные зонтики и шляпки. Но при этом я твердо стою на ногах, не нуждаюсь в мужской опеке и мужских деньгах, мне претит, когда кто-нибудь пытается ломать мои привычки только на том основании, что мы делим постель. Я хочу в любых ситуациях оставаться самой собою. Я вовсе не считаю, что нужно отказаться от своего пола, чтобы получить какие-то права.

И вообще, одежда – это такая ерунда. Вплоть до девятнадцатого века мужчины и женщины уделяли равное внимание внешнему виду. Мужчины пудрили и румянили лицо, заказывали сюртуки у портных, носили парики, их духи пахли розами и ванилью. А потом все постепенно изменилось – ровно на сто лет. Сейчас, как мне кажется, мы имеем дело с постепенно набирающей обороты противоположной тенденцией.

У каждой крупной косметической фирмы есть линия кремов для мужчин, особо продвинутые производят и декоративную косметику. Невыспавшемуся мужчине тоже хочется замазать синие круги под глазами корректором. И сделать ногти идеально гладкими с помощью бесцветного матового лака. В нишевой и селективной парфюмерии полно мужских ароматов, в которых не только классические ветивер, дубовый мох или какие-то деревяшки, но и цветы, сладкие смолы. Уверенный в себе мужчина нулевых не боится пахнуть клумбой и не считает, что это повредит его репутации.

И я совсем не удивлюсь, если еще через какое-то время высокие напудренные парики вернутся в качестве символа нового дендизма. Конечно, я тогда буду уже сморщенной старушонкой, если доживу вообще. Буду близоруко щуриться в спину прошедшей мимо особе в парике и шамкать на ухо спутнице, такой же старенькой: «Не разберешь эту молодежь, как они сами отличают – кто парень, а кто девушка?»

Беременность почему-то сделала меня совой. Неожиданно для себя самой я познала волшебную силу ночи, и открытие это оказалось удивительным. Я стала больше зарабатывать и взялась вести две дополнительные колонки на одном популярном сетевом ресурсе. Коллеги шутили, что я, наверное, ведьма, раз у меня все это получается – и готовиться к одинокому материнству, и взвалить на плечи столько работы.

Каждую ночь я перебиралась с ноутбуком на кухонный подоконник. У меня горели свечи и ароматические палочки, тихо пели Леонард Коэн или Том Уэйтс. Телефон молчал, окна дома напротив были темны, и я чувствовала себя единственной выжившей после Апокалипсиса. Это было мое время.

Правда, с утра начинался ад – все же привыкли, что я жаворонок, и часов с девяти начинали требовать моего как минимум участия (а в идеале – и присутствия). Это сводило меня с ума, с каждым днем все сложнее было оставаться корректной. С тех пор как я уехала от Лу, у нас была негласная договоренность: мобильники никогда не отключаем. И вот теперь договор обернулся раскаленной сковородой, на которую подливали масло веселые черти.

Однажды случилось нечто вообще из ряда вон.

Телефонный звонок раздался в половине восьмого утра!

В половине! Восьмого! Требовательный такой звонок.

Каково же было мое удивление, когда, пробравшись к телефону (по дороге наступив на незакрытый тюбик крема для ног, мощной ментоловой струей эякулировавшего на пастельные обои) и впустив в мир хриплое «Аллё», я обнаружила на том конце всего лишь мою ближайшую подругу Леку. Которая не могла выждать еще несколько часов, чтобы сообщить мне удивительную новость: оказывается, вагинального оргазма не существует.

Я ушам своим не могла поверить.

Одна тридцатидвухлетняя женщина, педиатр, на рассвете звонит другой тридцатидвухлетней женщине (успешной журналистке), чтобы сказать, что вагинальный оргазм – это миф, который придумали мужчины.

Пощипав себя за мочки ушей и убедившись, что это все-таки реальность, а не дурной странный сон, я сперва хорошенько и со вкусом на Леку наорала (заодно разработала голосовые связки так, что они начали производить не только утробный хрип), а потом все же решила уточнить:

– Лек, а какого, прости, хрена ты думаешь, что эта информация окажется для меня полезной в такой час? Ты что, пьяна?!

– Разве что чуть-чуть, – вздохнула она. – У меня было неудачное свидание, и я не могла уснуть.

– Что, не смогла испытать оргазм и решила, что это миф? Подожди, я сварю кофе и перезвоню, расскажешь.

В конце концов, не так уж часто на Лекину долю выпадают свидания, чтобы игнорировать ее впечатления, даже поступившие в семь тридцать утра.

– А можно… Можно мне приехать? – немного смутившись, спросила она. – Вместе позавтракали бы. Ты поспи еще полчасика, а я все привезу.

Спустя ровно тридцать минут на моем пороге и правда появилась Лека, свежая, румяная, раздражающе бодрая, с пакетами наперевес. К тому же в коктейльном платье и в босоножках, даром что на улице была минусовая температура. Лека где-то вычитала, что сочетать шубу с босоножками – роскошь, и теперь все, кого угораздило пригласить ее на торжественное мероприятие в зимнее время года, имели счастье созерцать посиневшие от холода пальцы ее ног.

Источник:

litread.info

Царева Маша

Маша Царева

Под маской шизоидной буки прятался обычный советский ребенок, который по утрам капризно выплевывал комковатую манку, рано научился читать, обманывать и шутить, был в меру смешлив, любил с визгом скатиться с ледяной горки на листке картона и сбивать старенькие деревянные кегли резиновым мячом.

Как правило, окружающим было лень докапываться до моей сути – судили по выражению лица, и судили строго. На детсадовских утренниках мне неизменно доставалась роль Бабы Яги, в то время как я, не смея посягать на святая святых – Снегурочку, всего лишь хотела в кордебалет, в снежинки: чтобы расшитая бисером марлевая юбочка, чтобы серебряные звезды на чешках. Чтобы кружиться, благостно улыбаясь, среди разбросанных по актовому залу комьев ваты, изображающих снег.

Но нет, моим уделом был картонный горб, спрятанный под плащом из мешковины, и шишкастый посох, который мастерил из старой швабры трудовик. Когда я в таком виде впервые появилась на репетиции в актовом зале, один мальчик из младшей группы от неожиданности и ужаса описался. Попало за это почему-то мне, а испуганному дитя все дружно сочувствовали.

Я была одиночкой, но не изгоем. Взрослые меня опасались, им казалось, что ребенок с таким злым взглядом рано или поздно непременно что-нибудь «выкинет». Сверстники же относились ко мне с настороженным любопытством. Никогда не отказывались поиграть, если я сама предлагала. Так что детство в целом запомнилось мне счастливым.

Однажды – мне было лет шесть – я услышала, как мама говорит кому-то по телефону: «Уж не знаю, в кого она такая уродилась. Крошка Цахес какой-то, а не девочка».

Она-то имела в виду мою внешность, но самым забавным было то, что она и правда не знала, в кого именно я уродилась. В нашем славном семейном уравнении было одно неизвестное – мой биологический отец.

Мама похожа на эльфа, даже сейчас, когда она стара. А когда мне было шесть, каждый встретившийся на пути мужик шею сворачивал, глядя ей вслед. Нежное личико сердечком, розовые губы, огромные глаза цвета рассветного моря, пшеничные волосы до ягодиц. Ни грамма краски, все натуральное, все свое.

Мама, конечно, знала, насколько хороша, и вовсю этим пользовалась, что в ее понимании означало плевать на чувства любящих ее мужчин и менять их ежесезонно. В маму влюблялись крепко, на всю жизнь. Один отравился даже, но его откачали и потом долго лечили в психиатрическом отделении Склифа. Ведомая чувством вины, мама однажды понесла ему «Киевский» торт.

Не дойдя до нужного отделения всего один лестничный пролет, она познакомилась с молоденьким ординатором, который вышел покурить, а тут такое чудо. Пять минут непринужденно-кокетливой болтовни – и маме уже было доказано, что девяносто девять процентов якобы случайно спасшихся самоубийц – на самом деле шантажисты истерического типа. Они все нарочно хотят, чтобы их откачали и потом посадили на алтарь, на котором остаток жизни они провели бы этакими великомучениками-самозванцами.

Эти псевдосамоубийцы лучше фармацевтов могут рассчитать нужную дозу снотворного и лучше Гарри Гудинни умеют вязать безопасные петли для демонстрационного шулерского самоудушения. На самом же деле убить себя – проще простого. Если уж действительно решился на такое, осечек не будет.

Поскольку чувство вины маму тяготило и обгладывало изнутри, ей пришлась по вкусу версия ординатора. Прямо там, на лестнице, они напополам разъели киевский торт, после чего ординатор переехал к нам и остался месяца на четыре, пока мама не встретила кого-то там еще.

Вообще-то мама моя странная. Лет в десять у меня впервые появилось чувство, что это я за нее ответственна, а не наоборот. Когда я спозаранку уходила в школу, мама-полуночница еще спала, и я точно знала, что, если не оставлю на видном месте бутерброды и чайный пакетик в стакане, она будет голодной до моего возвращения. Эльфы не думают о земном.

Родилась мама у черта на кулишках. Хорошо, что у нее хватило ума и азарта в шестнадцать лет сбежать с каким-то рокером местечкового розлива в Москву. Бабку и деда я никогда не видела, но знала, что мама в конце каждого декабря пишет им длинные грустные письма, на которые никогда не получает ответ. Может быть, они уже давно померли и существуют только в ее воображении, подогреваемом кагором и изредка марихуаной.

До сих пор, а ведь мне уже за тридцать, я не знаю, как назвали родители мою мать. Наверное, это было простое русское имя, Наташа, Оля или даже Танечка. Но мама всегда воспринимала его темным артефактом, который был дан ей, чтобы притянуть в ее жизнь все то, что она ненавидела. Обыденную простоту, тихое семейное счастье с кем-нибудь посредственным и уютным, как финский спальный мешок, отпуска в Геленджике и прочую скучноватую устаканенность. Мама всегда хотела для себя иной жизни, кочевнической, цыганской, пиратской. Ей хотелось бегать босиком под дождиком, встречать рассветы на крышах, пить дешевую шипучку из горлышка бутылки, запрокинув голову, хохоча, и чтобы пена лилась за воротник. Ей хотелось нестись на мотоцикле в дальние дали, и чтобы ветер в лицо. Спать с зевсами и аполлонами, реже – с дионисами. Плевать на вытоптанную предками тропинку, на которой ее ждали сдающиеся без штурма волшебные города. Первая любовь, неуютная, похожая на ранний март, золотой ободок на безымянном пальце, рыночный творог все девять месяцев, что она будет носить под сердцем кого-нибудь вроде меня, откладывать копеечку – то на отпуск, то на новый плазменный телевизор, а в пятьдесят вплыть благообразной матроной при норковой шубе и тихом благодарном муже. Не такая уж плохая дорога, если разобраться и все взвесить. Пойдешь налево – коня потеряешь.

Но маме было плевать на потенциально потерянных коней. Ей хотелось никогда не знать, что принесет завтрашний день. Так что, выиграв кровавый бой с паспортным столом, в свои восемнадцать мама выцарапала себе новое, достойное ее эльфийской природы имя – Лу. Просто Лу. По-моему, красиво, если, конечно, не брать во внимание тот факт, что по отчеству она осталась Ивановной, а по фамилии – Кукушкиной.

Сейчас, к старости, она, конечно, спятила – так происходит почти со всеми, кто всю дорогу провел вне системы координат. Однажды я прочла в каком-то научно-популярном журнале, что наличие некой горизонтали и вертикали – это даже не навязанная норма, а биологическая потребность. В маминой жизни не просто не было хоть какой-то, пусть даже своеобразной, организации – она своими руками крушила замки, ею же и возведенные (преимущественно и без того воздушные). Отталкивалась от любого намека на твердь, как пловец отталкивается от бортика в бассейне, чтобы поставить рекорд. Только мама всегда плыла не к противоположному бортику, а в открытый штормовой океан.

И вот теперь она по-прежнему эльф, и в ее огромных синих глазах – все тот же космический свет, смех ее остался молодым, она стройна и со спины может сойти за студентку, и на ее улыбку хочется ответить. Но она сумасшедшая, просто сумасшедшая старуха. Она носит десятки деревянных бус, иногда ходит босой по своим Новым Черемушкам, посещает странные эзотерические клубы, где ее учат сто восемьдесят пять раз пропеть «аум» перед каждым приемом пищи. На ее подоконнике – клетка с перепелками, к завтраку всегда есть крошечные свежие яички, зато квартира пропахла птичьим дерьмом. Она купила на e-bay двадцатимиллиметровый пузырек цибетина – секреции анальной железы африканской виверры и добавляет крошечную капельку этого ада во все свои духи, утверждая, что это делает ее более сексуально привлекательной. Притом любовников у нее нет уже как лет пятнадцать – это не скорбная реалия, навязанная всеобщей помешанностью на молодых телах, а ее личный выбор.

Мама иногда пьет пиво с дворовыми подростками и пару раз в год уезжает на общественные работы в какой-то монастырь. Она курит по две пачки в день, довольно много пьет и фанатично смотрит «Доктора Хауса».

Но знаете, если бы при тех же вводных данных она чувствовала себя счастливой, я бы назвала ее не сумасшедшей, а «женщиной со странностями». К сожалению, мама из тех странников, которые уже перестали видеть смысл в вечной дороге, но так и не смогли найти себе приют.

Я иногда ночую у Лу, и у нас даже бывают прекрасные вечера – уютный ужин старой матери и повзрослевшей дочери. Мы пьем дешевое розовое вино, иногда заказываем суши и смотрим что-нибудь вроде «Давай поженимся» или даже «Пусть говорят». Но по ночам – я слышу – Лу плачет. Никогда мне не приходило в голову ее успокоить – я знаю, что она сочла бы это оскорбительным. Ей было бы неприятно и стыдно как подростку, которого родители застали за онанизмом.

И морщинки у нее такие, какие бывают у несчастных людей. И взгляд. Так что все ее причуды, которые некогда очаровывали всех, кто попадал в ее орбиту, все эти бархатные шляпки, все эти декламации Гумилева и Самойлова, все эти полуночные прогулки в никуда стали выцветшей декорацией из папье-маше, которые завхоз бедного провинциального театра и рад бы списать, да на балансе нет денег на новые. Да и какой смысл: вместо публики все равно всегда три калеки, и те в зюзю пьяны.

Я совсем не похожа на мать. С внешностью мы уже разобрались – с детства я была, скорее, из орков, а не эльфов, но дело даже и не в этом. Хотя я не раз задумывалась о безусловной красоте как первопричине череды неверных выборов. Красавицам, если разобраться, сложнее жить – их все хотят, их с детства все подряд начинают подстраивать под собственные представления об идеальном мире, поэтому часто они вырастают неопределившимися, этакие люди-флюгеры.

Если уж дурнушку полюбили – значит, зацепило что-то в ней, появилась волшебная алхимическая совместимость… А красавиц обычно всегда с кем-то путают. Подозреваю, что с принцессами, которых сами же и рисовали в детстве, а потом криво и с ошибками подписывали «моя будущая жЫна».

Я не похожа на Лу, потому что я земная. Нет во мне этой чертовщинки, ну или червоточинки, которая заставляет искать что-то несуществующее. Я всегда ходила по асфальту, а не парила над ним. Мне всегда хотелось быть градостроителем, а не пиратом. Не хватать охапками, а возводить – трудолюбиво и расчетливо, по кирпичику.

Тем не менее я тоже не могу назвать себя счастливой. К порогу возраста Христа я подошла в состоянии абсолютного разочарования – впрочем, в отличие от маминой смутной байронической грусти, моя собственная апатия была легко объяснима логически.

Я точно знаю, почему мое счастье маловероятно в той стране, в которой родилась, и точно знаю, что едва ли смогу все начать с нуля где-то еще. И сил не хватит. Да и как я могу бросить тут мать, одну, с ее перепелками, зловонными парфюмами и время от времени всплывающей на поверхность сознания навязчивой идеей выброситься в окно.

Впрочем, я благодарна Лу за то, что она воспитала меня такой. Научила жить с открытыми глазами. Пусть я не слишком счастлива, зато хотя бы сама с собой честна, а это уже немало.

Забавно, я даже могу вспомнить, как все началось.

Мне было лет пять, и кто-то из маминых гостей принес для меня книгу. Обычная советская малышковая книжка – стихи с иллюстрациями. А Лу вдруг помрачнела, а когда гости ушли, отобрала у меня книгу и выбросила с балкона. Она всегда была экспрессивной – хотя надо признать, страсть была ей к лицу. Я, конечно, разрыдалась.

Денег у нас было не то что бы много, новыми вещами меня не баловали. Я рыдала, размазывая сопли по красному лицу, а мама смотрела на меня растерянно. Она сама была ребенком в душе и никогда не понимала, как реагировать на мои «детские» проявления. В конце концов, ей пришлось в домашних тапочках идти на улицу и искать книгу в сугробе. Вы думаете, что размокший трофей был передан мне. Нет, Лу напоила меня травяным чаем, капнула на язык валерьянки, а потом усадила в плюшевое кресло рядом с собою, открыла книгу и начала проповедовать.

Начала она пафосно.

– Это вредоносная книга, она превратит тебя в животное, – мрачно сказала Лу.

Я немного напряглась – дети ведь склонны к образным ассоциациям. Мне тут же представилась вытоптанная копытцем сказочная ямочка, из которой нельзя пить, потому что козленочком станешь.

– Я хочу, чтобы ты была свободной. Чтобы сама выбрала себе жизнь, – Лу никогда не делала скидки на мой возраст. Никогда со мной не сюсюкала. – Вот, смотри на картинки.

Я проследила за ее указующим перстом. Картинка как картинка. Счастливая семья на даче. Красивая мама в рыжих кудряшках, белом кружевном фартучке и с блюдом дымящихся пирожков в руках. Благостно улыбающаяся бабуля (очки, седой пучок, лучики морщинок) моет посуду. Дочка с косичками что-то вяжет – кажется, кукольный носок. Мальчишка, ее брат, гоняет мяч с отцом. Дедушка куда-то уходит с удочкой на плече. Я смотрела и не понимала. При чем тут свобода? При чем тут «превратит тебя в животное»?

– Приглядись, дочь, – пожалуй, с некоторым трагизмом, сказала Лу. – Что делают мама, бабушка и девочка?

– Ну… Занимаются домашними делами, – растерянно ответила я.

Мама обрадовалась так, словно я выиграла шахматный турнир.

– Вот! – тонкий указательный палец, увенчанный отполированным перламутровым ногтем, торжествующе взметнулся вверх. – Ты все понимаешь правильно. А что делают папа, дед и сынок?

Лу вдруг отшвырнула книгу, подняла меня на руки и закружила по комнате. Потом отпустила, чмокнув в макушку.

– Моя дочь – умный человек с большим будущим. А теперь ответь мне на третий вопрос, самый сложный, – она выдержала торжественную паузу, после чего возопила: – А какого хрена они не помогают?! Какого хрена дед поперся рыбачить, вместо того чтобы помочь своей жене мыть посуду? Он что, считает, это так просто – помыть тарелки в дачных условиях? Там же вода холодная, надо греть! Почему она не реагирует? Почему не скажет, что он просто старый козел?!

Лу всегда была артистична. Я знала, что в юности она дважды пыталась поступать в Щепкинское. Ее не приняли, и это было предсказуемо – мама всегда заполняла собою пространство целиком, не оставляя места ничему другому. Она смогла бы играть разве что клоунаду, что в амбициозные планы Лу не входило – она-то претендовала на инженю. Волнуясь, мама смешно таращила глаза, размахивала руками и была похожа на пластилинового мультипликационного человечка с гипертрофированной мимикой.

И теперь она ходила по комнате, и голос ее становился все громче. Я слушала ее, вжавшись в спинку кресла, не выпуская книгу из рук.

– Потому что он и есть старый козел. Как и отец семейства. Почему он играет в футбол, пока его жена печет пирожки? Почему его сынок гоняет мяч, а дочь учится домашнему хозяйству? Почему из дочки они растят хозяюшку, а из сына – раздолбая?! Ты еще сто, нет – тысячу раз столкнешься с этим, дочь. К сожалению. Мужчина и женщина работают наравне, но от женщины при этом еще и требуется быть хозяйкой и мамой. А «божок» имеет право тратить свободное время на рыбалку и футбол! Так что выброси эту книгу, лучше почитаем Питера Пэна.

Похожие эмоции вызывал у мамы фильм «Золушка».

– Если она такая трудолюбивая, могла бы всего добиться и без принца, – фыркала Лу, крася ногти на ногах перед экраном, на котором красивая кудрявая Янина Жеймо кружилась в бальном платье. – Так нет, все туда же. Как будто принц – единственный выход.

Конечно, тогда, в пять лет, я вряд ли могла понять истинную причину маминого возмущения – мне просто нравилось за ней наблюдать, такой порывистой и страстной, и, если честно, подобный спектакль даже стоил потери книги с «вредоносными» иллюстрациями.

Лу была моим строгим цензором – она могла забыть покормить меня обедом, но ей было не все равно, какие книги я читаю и какие фильмы смотрю. Она все время говорила: мол, дочь, ты имеешь полное право на любую жизнь, такую, которую ты выберешь себе сама. Хоть просто выйти замуж и родить пятерых, хоть стать крутой карьеристкой и владельцем заводов-газет-пароходов. Я должна ориентироваться только на внутреннее Чувство Пути, но никак не на собственный пол.

Пожалуй, это одно из самых моих счастливых детских воспоминаний. Крошечная кухонька, оплавленные свечи на столе, по пузатым кружкам разлито пряное какао. И она, Лу. Ее точеный профиль, ее белая рука, ее вдохновенные речи. Я же тихо сидела, взобравшись с ногами на табурет и обхватив руками колени, смотрела то на маму, то на кусочек беззвездного бархатного неба в окне, и длинные монологи о Чувстве Пути были моей любимой музыкой.

Уют моей крепости поддерживает домработница, мои вещи приводятся в порядок в химчистке, моими волосами занимается дорогой стилист, гей греческого происхождения. Каждый вечер я выпиваю бокал французского брюта, каждую среду ужинаю с друзьями в одном из гурманских ресторанов Москвы. Я из тех, о ком любой глянцевый журнал написал бы – self-made woman. Этот город принадлежит таким, как я. Тем, кто имеет наглость верить в себя и посягать на его олимпы.

Любовники, конечно, тоже есть. Уже в двадцать лет я вполне усвоила, что не только у женщин, но и у мужчин оргазм бывает не между ног, а преимущественно между ушей. Мою некрасивость вполне компенсировало умение быть свободной – я никогда не пыталась кокетничать, с мужчинами держалась подчеркнуто дружески. При этом грудь полного третьего размера и передавшаяся по наследству любовь к фасонам из пятидесятых годов исключали утверждение в роли «своего парня».

Мужчинам я нравилась всегда. Но ни с одним из них у меня не получилось построить отношений, хотя бы отдаленно напоминающих семейные. Даже если иметь в виду формат современной московской семьи – из тех, которые в качестве первого кирпичика имеют аргумент «потому что так весело», на худой конец – «потому что так надо», создаются спонтанно и разваливаются через хрестоматийные три года.

Мне тридцать два года, и я жду ребенка. Это будет девочка – что и радует, и пугает. Пугает, потому что я знаю, как трудно женщине выживать в мире, который все еще принадлежит мужчинам, что бы там ни писали в прессе о свободе и толерантности. Радует, потому что я сама прошла такой путь, а значит, смогу помочь и ей.

Я знаю, что отец моего ребенка брюнет, рост – 185, глаза светлые, образование – мировая экономика, аллергия на цветение акации, хобби – большой теннис и шахматы. Его сперму я купила в специальном немецком банке.

В России тоже существуют банки спермы, но почему-то мне видится за ними шулерский трюк – так и представляю хитроглазых молдавских гастарбайтеров, которые сначала пишут в анкете, что учились в Гарварде и имеют черный пояс каратэ, а потом, полистывая свежий номер «Плейбоя», удаляются в специальную комнату, чтобы излить семя в пластиковый стаканчик.

Сперма была доставлена в специальном контейнере из Германии. Целый месяц меня обкалывали гормонами, чтобы организм выработал как можно больше яйцеклеток. Это было трудно – обычно уравновешенная, я вдруг стала плаксивой неженкой.

Мне хотелось объедаться шоколадной пастой и дремать под байковым пледом, а надо было ходить на работу, брать у кого-то бессмысленные интервью, прослушивать километры пленки в поисках нужных слов. И писать. Производить оригинальные мысли, складывать их в слова и предложения, перчить гурманской дозой острого юморка. Я журналистка, веду три еженедельные колонки в сетевых изданиях и снимаю специальные репортажи для одной социальной телепрограммы с «желтым» душком.

Дважды в день ко мне приходила медсестра, чтобы сделать укол – гормоны. К концу месяца мой живот раздулся так, словно я проглотила футбольный мяч – как будто бы я уже была беременна, а не только ступила на отчасти авантюристский путь искусственного оплодотворения. На мне не застегивались ни одни джинсы, и на работу я ходила в непальских лоскутных штанах, которые делали меня похожей на одного из тех раздолбаев-дауншифтеров, чья жизнь состоит сплошь из молочных гоанских рассветов.

Мое тело оказалось волшебной печью из сказки – к концу гормонального курса выяснилось, что яйцеклеток получилось двенадцать. Целый год «женской» жизни, прожитый за один-единственный месяц. И вот настал день, когда мне сделали усыпляющий укол, после чего врач специальной иглой извлекла яйцеклетки и отправила мое «инь» в эмбриологическую лабораторию.

Эмбриолога звали Ашот Арамович, и он мне понравился, несмотря на то, что, едва меня увидев, прицокнул языком и с хрестоматийным «вах-вах» заметил, что у меня роскошные щиколотки. Обычно меня тошнит от подобных сексистских шуточек, но манеры Ашота Арамовича были лишены той липкой сальности, которая всегда заставляла меня брезгливо передернуть плечами.

В нем вообще было что-то отеческое. Есть мужчины, которые смотрят так, словно по голове гладят, и мужчины, которые умеют одним взглядом раздеть и изнасиловать. Эмбриолог был из первых. Я даже приняла его приглашение съесть по тирамису в итальянской забегаловке напротив клиники.

Там, над пряным капучино, Ашот Арамович сперва рассказал о том, что он уже два года как вдовец, и это невыносимо. У него две дочери, по шажочку пробирающиеся в глухие чащи трудного возраста. Одиннадцать и двенадцать лет. Почти маленькие женщины, и это иногда восхищает, но чаще тяготит. Потому что у старшей уже вовсю растут волосы под мышками, а младшую на прошлой неделе выгнали с урока информатики за то, что она поцеловала в ухо соседа по парте. И что с этим всем делать, Ашот Арамович не знает, даром что на его прикроватной тумбочке лежит атлас анатомии человека. Но одно дело – абстрактный «человек», а другое – плоть от плоти своей, которым не сегодня-завтра предстоит покупать первые тампоны. Кто-то посоветовал ему обратиться к какой-нибудь из подруг покойной жены, так он и сделал. Пожалел, едва она переступила порог квартиры, потому что даже в душноватом запахе ее ванильной туалетной воды ощущалась некая смутная надежда, а что уж там говорить о густо подведенных глазах и кокетливом хохотке, который вырвался из ее малиновых губ, когда Ашот Арамович из вежливости сказал, что она похорошела. Приперлась она ближе к полуночи (хотя речь шла о «заеду вечерком»), когда обе дочки уже спали, принесла с собой портвейн и домашние пирожки с яйцом. В итоге почти до рассвета ему пришлось слушать о том, что все мужики – козлы, а она – баба-ягодка опять. А пирожки все равно были невкусные. Еле выпроводил ведьму и потом еще два дня проветривал квартиру от ее ментоловых сигарет.

Слушать его было отчасти грустно, отчасти забавно. Медленно помешивая сахар мельхиоровой ложечкой, я наблюдала за взволнованным лицом эмбриолога. Выговорившись, он вдруг смутился собственной откровенности и резко перешел на другую тему – мои яйцеклетки VS качественная немецкая сперма. Рассказал, что, перед тем как внедрить сперматозоид в клетку, у него отрезают хвостик – я не запомнила, зачем именно, но самая идея показалась мне романтичной.

– Как это концептуально, – рассмеялась я. – С самого начала подрезать крылышки маскулинности. А то от нее и так не продохнуть.

– А вы, Алла Николаевна, стало быть, одни? – спросил он. – И решились на такой шаг в ваши…

– Тридцать два, – подсказала я.

Его глаза округлились, и он заахал, что больше двадцати восьми мне не дашь. На самом деле это все ерунда, и выгляжу я на свои, тем более уж после адовой гормональной атаки.

– И вы решили не дожидаться…

– Прекрасного принца? – прыснула я. – Это никогда не входило в мои цели. Знаете, это дезинформация, что принцев якобы не хватает. На самом деле, куда ни плюнь, попадешь как раз в него. Но мне-то всегда требовался не принц, а партнер. А с этим в России напряженка.

Мгновенно поскучнев (впрочем, к своим тридцати двум я привыкла к подобной мужской реакции), эмбриолог перевел разговор на что-то безопасное и почти светское. Рассказал о том, как в прошлом году они с дочками ели авокадо, и старшей вздумалось посадить косточку, и вот теперь у них на подоконнике есть небольшое деревце, и это чудо.

Мне показалось трогательным, что человек, который отрезает хвостики у сперматозоидов, считает чудом какое-то дерево. Хорошим мужиком был этот Ашот Арамович. Правда, сразу видно, что из однолюбов, – когда он упоминал покойную жену, его лицо светлело.

Вряд ли он сможет когда-нибудь полюбить еще раз, зато сразу видно, что, если и войдет в его сердце и дом новая женщина, он будет ей остаток жизни служить преданно и с наслаждением. Наверное, это должна быть тихая простая баба, моложавая, из тех, что каждое субботнее утро посещают косметолога, но к обеду всегда пекут свежие булочки. Так что это чье-то счастье сидело напротив меня, грустно посматривало в окно, за которым вальсировала метель, и, вероятно, немного сожалело о том, что женщина с красивыми щиколотками оказалась зараженной вирусом самостоятельности.

Через три дня после этого своеобразного свидания Ашот Арамович пустил меня в лабораторию и разрешил в микроскоп рассмотреть клетки, которые начали делиться. Следующим вечером их должны были пересадить в мою матку. Начало новой жизни. Мое светлое будущее, которое все эти семьдесят два часа росло в пробирке. Первые семьдесят два часа беременности я могла курить сигареты, пить коньяк, не высыпаться и есть жирную пищу в любых желанных количествах.

Источник:

thelib.ru

Царева М. Русская феминистка в городе Новосибирск

В нашем интернет каталоге вы можете найти Царева М. Русская феминистка по разумной цене, сравнить цены, а также изучить прочие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка производится в любой город России, например: Новосибирск, Курск, Омск.